Проза :: Роман Коробенков. Любовь

	Версия для печати РОЗОВЫЙ ДЕЛЬФИН 1. Бледный рваный желток солнца апатично подсвечивал одноликую пустыню, распростершуюся на множество километров в любую сторону. Если взглянуть на эту местность с высоты птичьего полета, то первое, что бросилось бы в глаза – жутчайшая инфантильность закостеневшей картинки. Люди были здесь редкостью, как и вообще где-либо на этом преобразившемся шаре, они предпочитали не встречаться, так как ничто теперь не сдерживало их друг от друга. Более того, тот самый полет отсутствовал в том самом небе. Любой след слыл здесь мистической редкостью, немного осталось звуков, а земля уже давно не давала плодов. Когда-то такая активная, пышущая миллиардом самых различных процессов, теперь Земля знала совсем малую дозу динамики. Пустыня полнилась множеством непонятных предметов и загадочных эффектов. Она выглядела более чем странной, в ней было совсем немного песка, основное место занимал асфальт и камень, покрытый восхитительного рисунка паутиной трещин, где измордованный, где идеально цельный. При виде множественности битого камня и камня вообще создавалось ощущение, что когда-то на этой планете ширилось множество городов, настолько много, что они срослись, образовав один единственный гиперсити, который кто-то затем в свою очередь разрушил до основания. Во время путешествия по этой безграничной каменистости, как редкие зубы мудрости, кое-где встречались объекты чужой осмысленности, то были мерно гудящие в своей скрытой работе или подозрительно дремлющие приборы. Они были высотой с человека, запакованные в металлические панцири, растущие прямо из бетона, вместе со своей неведомой функцией. Принадлежность этих машин туманна, сознание невольно вяжет их с иногда встречающимися в пустыне гигантскими промышленными объектами. К последним вменяемый разум опасается приближаться, так как во имя чьих интересов работают эти исполины, никто не знает. Эти молохи источают похожее гудение только с оттенком агрессии, когда вдруг пропадает шум собственного дыхания и шагов, и вместо него воцаряется самый деспотичный и подавляющий звук, который когда-либо слышало человеческое ухо. Он весьма специфический, это дыхание невообразимой мощи, пульс гигантского государственного монстра, вгрызшегося вечным фундаментом в раскаленный бетон. Лишь только он на большое количество километров, исполосованный бритвенными нитями проводов, угрожающе гудящих от пропускания сквозь свое существо целой электрической вселенной, невообразимой силы, распределяющейся по всему миру и рождающей жизнь, подобно сердцу. Рельефные ребра аккумуляторов, подпирающие небо вышки, окислившиеся от перерабатываемой ярости батареи. Тысячи распределительных щитов, со страшными значками, обозначающими смерть, и постоянный незыблемый гул, вкрапляющийся в сознание и как будто говорящий с тобой. Я кричал от боли и закрывал уши ладонями, когда вдруг оказывался слишком близко к молчаливому чудовищу, но звук его дыхания не уменьшался. - А помнишь, когда-то мы видели города? - услышал я как-то от Алисы. Волшебное лицо ее при этом было печально, и липкое эхо меланхолии наполняло патокой отрешения эти самые большие и в том, и в этом мире глаза. – Было все то же самое, но вокруг еще были здания… целые куски города, заброшенные, но вполне узнаваемые. А теперь мы уже несколько лет не видели ничего похожего на старый мир. Эти машины понемногу сравняли все это с землей, и теперь убивают всякое напоминание. Она имела в виду еще один странный предмет нового мира. Медленно ползущий и похожий на гигантского жука прибор, всегда двигающийся заданно прямо и оставляющий за собой широкую ленту идеально гладкого камня, вместо изрытой поверхности секундной давности. Ползало их достаточно много, одетых в сплошные тяжелые листы брони, не агрессивных, но загадочных, однообразно и механически исполняющих свою таинственную миссию. Не было возможности ни помешать им, ни помочь, лишь наблюдение возможно было в том случае. - Где-нибудь еще что-нибудь есть, - сказал я меланхолично и с расстановкой. - Просто мы в другой стороне… Мы скоро увидим город, какой-нибудь старый город…, - и это зловещее «нибудь», имеющее огромное количество скрытых подтекстов испугало даже меня. - Знаешь, а я уверена, что не увидим… - лицо ее было прекрасно в своей серьезной задумчивости. - У меня уже давно такое ощущение, что ничего не осталось. Что мы были тут с тобой раньше, ходили тут, и тут был город когда-то, может даже тот, который мы знали по имени еще раньше. А сейчас остались лишь камни, и камни, и асфальт… и ничего больше. - Думаю, не были. Просто планета стала однообразна, создается ощущение, словно идешь на месте, - в моей руке был теннисный мячик. Я то мял его, то подбрасывал. Он напоминал нашу планету. - Знаешь, о чем я думаю еще? Что же будет, - вселенные глаз ее в тот момент не имели дна, – когда они сделают ее всю совсем ровной? Я об этих машинах. Ты заметил? Их стало гораздо больше, намного больше. Скоро мы будем видеть их постоянно, и в большом количестве. Как мы будем спасаться от собак, когда они выровняют планету? – и точечная комета страха почти незаметно скользнула с поверхности взгляда в задумчивую глубину выразительного ока. Она говорила об еще одной особенности современного мира. Человечество в свое время активно позволило выжить и расплодиться дружественной популяции собак. Данный вид неким образом выжил во время того, чему мы так и не подобрали названия, но прежние добрососедские отношения пропали. Собаки стали главным врагами в этом инфантильном времени, сбивающиеся в стаи, вечно голодные и всегда незримо крадущиеся за тобой. Они почти полностью олицетворяли собой насилие, в том его количестве, удельная доля которого присутствовала в настоящем мире. В последние три месяца за нами неотступно следовали сразу две стаи, мы иногда видели отдельных ее представителей, иногда слышали их вой. Небольшую часть пришлось убить, чтобы прочая свора не осмелела. Они ждали нашей ошибки, ждали уже три месяца. - Это будет не скоро… - сказал я и Алисе, и собакам. – Пока как-то справлялись… - Если учесть нашу пресловутую вечность, когда-нибудь это произойдет, - пожала она плечами, разглядывая собственные ногти. Она осталась женщиной, не смотря на то, что в это время проявились кое-какие сложности с принадлежностью к данному статусу. Точнее – сменилась атрибутика «хомо сапиенс», женщина, как и мужчина превратилась в редкость, достойную занесения в красную книгу. Ногти Алисы остались красивы, они кичились очередным ее художественным шедевром, и я не видел в своей жизни ничего более ладного, чем ее совершенная кисть. Эти тонкие пальцы до бели сжимали стальной прут, с намертво приросшей к одному из его концов проржавленной бритвой. В смысле рисунков, ее аккуратные ногти так же были целой вселенной. - К тому времени мы разучимся спать… - пожал и я плечами в свою очередь. - Сон нужен, чтобы восстанавливать силы, чтобы не умереть. А зачем нам спать, если мы бессмертны? Наверное, это просто привычка… сна… - привычного окружающего мира не стало, и нам самим пришлось исполнять его роль. Во всех смыслах мы являлись тем самым новым миром. - Мы не бессмертны. У нас просто не может быть естественной смерти… Об этом нужно рассказать подробнее. В результате множества последних событий, происходивших на протяжении трех веков, во всем своем еретическом разнообразии, произошла еще одна удивительная реакция, в результате которой мы вдруг поняли, что не нуждаемся в пище. Затем мы поняли, что мы не особо страдаем от жажды и даже не сразу осознали, что ее как-то не стало. В этом было исключительное преимущество, так как современный кислород вдруг обезумел и принялся творить с людьми страшное. Он убивал их очень быстро, поэтому единичные головы наших соотечественников привыкли наблюдать этот мир сквозь идеально прозрачное стекло ионизаторов. И принимать пищу вскоре стало не нужно, так же как невозможно стало снимать этот ионизатор. Самое удивительное скрывалось даже не в том, что как-то само собой данная надобность исчезла, а в том, как обоюдно с этим наши тела вдруг перестали стареть, и в вечной гримасе застыло лицо. Мы не разрушались уже множество времени, настолько долго, что с трудом могли осмыслить, что когда-то нас не было, или когда-то было иначе, чем сейчас, и мы были другие. Наш мир разложился на единицу настоящего и миллиарды вспышек прошлого, в которых периодически и совместно так увлекательно копаться, но едва ли возможно восстановить хронологию этих мерцаний. - Скоро земля превратится в бетонный шарик - гладкий, ровный, твердый и… мертвый… и одинаковый со всех сторон… - ненавязчиво отвлекла Алиса меня от раздумий. – И мы будем идти, точно стоим на месте… - россыпь разноцветного камня осталась у нас за спиной, и впереди расплескалась тусклая бетонная гладь. - Мы найдем какое-нибудь развлечение… - улыбнулся я ей преувеличенно широко, пытаясь направить бумажные кораблики ее мыслей в доброе русло. - А ты помнишь, сколько нам с тобой лет? – Алиса обожала сложные вопросы. Ее острый подбородок в этот момент был обращен ко мне, томный нос целился в область моих век, а вязкий взгляд создавал внутри головы ощущение присутствия. - Нет, - сквозь легкую паузу отвечал я, играясь пальцами правой руки вдоль стекла ее ионизатора. - Но не мало, раз мы видели, как города были и сошли на нет, - моя спутница по жизненной кривой всегда любила задавать огромное количество вопросов. В свое время это позволило нам остаться вместе, и не быть разорванными в своем союзе исполинской силой отторжения старого и желания нового, так как я всегда находил ответы на самые странные ее вопросы. В этом смысле она навсегда осталась маленькой Алисой, постигающей этот мир, или, так можно выразиться сейчас, находящей подтверждение ему в моих словах. А я был ее белым кроликом, за которым прекрасная крошка шагнула в глубокую кроличью нору. Раньше - легче всего избавиться от ее ребусов можно было методой поцелуя, но уже неизвестно сколько времени мы были лишены этой эмоциональной радости. Столько раз перевернулись песочные часы, сколько наши головы находились в ионизаторах, стеклянный шарик которого давал нам возможность жить и, как оказалось, жить вечно. Столько раз, что уже могли бы подражать способностям вентилятора. Иногда мы находили предметы. Самые разнообразные, например Алиса как-то нашла куклу, тряпочную и чумазую. Два дня она пропутешествовала с нами, затем моя женщина незаметно выбросила ее, словно, вспомнив, что она уже взрослая. У меня с недавних пор была узкая кожаная перчатка, кроме нее в моей скромной коллекции присутствовал грязный, но замечательно крепкий теннисный шар. У Алисы было зеркальце, и его она очень берегла. Для нее было очень важно видеть себя, знать какая она, когда как я порой забывал, каким образом выглядит мое средней симпатичности лицо. А для нее это было особое женское удовольствие, она видела саму себя, вечно молодую, вечно прекрасную. И иногда даже улыбалась этому. Я же порой не узнавал мрачного незнакомца, изредка столкнувшись с собственным отражением в неком куске стекла. Как-то мы видели автомобильное колесо, как-то нашли детскую коляску, любой предмет старого мира вскоре стал относительной редкостью, посему в каждом найденном экземпляре виделся особый смысл. Их должно было быть гораздо больше, если учесть варварское засилье человечества на этой несчастной планете, но куда делось все остальное, никто не знал. - Наверное, все остальное находится в музее, - как-то сказала Алиса. - В музее? – не понял я ее. – Каком музее? - Межгалактическом, - очень серьезно выдала моя женщина. – Куда ходят уродливые пришельцы разглядывать все эти вещи. В разделе «Земля». И везде таблички с описанием для чего то, для чего это… - Какие пришельцы? – растерянно переспросил я, часто моргая. - Те, что сделали это все… - ответила она, отворачиваясь. Она и сама порой могла объяснить себе что-либо, либо просто понять меня по-своему, так как хотелось ей, так как ей было ближе. - Знаешь, этот наш поход превратился в вечность. Кажется, все утратило свой смысл, и мы в том числе… - Алиса была пессимисткой, которой постоянно надо было доказывать обратное. - Мы даже перестали есть, пить, нас как будто бы и нет… - Смысл в том виде, в каком ты его преподносишь, никогда и не существовал, - и чем сложнее казались ее вопросы, тем сложнее рождались мои ответы. Создавая логические парадоксы, я отправлял ее в очередное плавание по извилистой канве собственного размышления, эпилогом которого вырастал очередной заковыристый ребус. - Смысл он сам по себе, декорации по себе сами. А то, что когда-то мы ели и пили, едва ли наполняло смыслом наши жизни. С этой точки зрения сейчас в нас гораздо больше смысла, чем тогда. Мы освободились от шелухи, создающей иллюзию смысла, и находимся в свободном поиске. Да и вообще – человек определяет смысл, а не смысл человека. Ты же знаешь… Алиса знала, но не всегда была уверена, поэтому не проходило много времени, прежде чем я должен был вновь рассказать ей о том, что наша единственность в этом мире, такая короткая замкнутая цепь – я и она, в этом и есть тот главный смысл, даже иллюзией которого нам отныне проще маскироваться от собственной пристальности. Я вспомнил события давно прошедших дней: - Я боюсь, - сказала Алиса тогда в первую ночь и прижалась ко мне каждой своей клеткой. Дрожащие пальцы ее пытались врасти в мои ладони, бледно отливающее фосфором лицо мое тонуло в теплой саже ее уютных волос. - Чего именно? – не понял я, втягивая носом далеко в голову этот тонкий Алисин запах. - Темноты, - ответила она, и даже в этом насыщенном мраке я заметил, как широко распахнуты ее глаза. – И того, что будет… - Не нужно, - сказал я, - в нашем с тобой случае темноту лучше полюбить. Если разобраться она более умиротворяющая и спокойная нежели белый свет. В темноте ты не видишь толком своего соперника, от этого ты можешь победить его, так как не знаешь, кто противостоит тебе, и бьешься до послелнего. При свете ты можешь увидеть его и проиграть в собственной голове до боя. Поверь, темнота нам больше друг, чем враг. К ней надо просто привыкнуть, и тогда ты будешь видеть ровно столько, сколько тебе нужно. В тот момент она станет твоим союзником… - через год появились собаки, и нам пришлось научиться слышать и видеть их недоброе приближение в темноте, сквозь демонический лай и щелкающий голод. В тот самый день, сейчас я даже толком его не помнил, мы обнаружили на улицах множество мертвых людей. Их было так много, застывших в самых гражданских позах, с абсолютно умиротворенными лицами, от которых становилось особенно страшно. Началось все даже не с этого: мощный рев огласил округу где-то в полдень, и он не успокоился до тех пор, пока мы не проснулись. Этим ревом, как оказалось, мы были обязаны поезду «легкого метро», линия которого проходила неподалеку от наших окон. Там в кабине, скорее всего, кто-то тоже умер, поезд остановился, и чья-то погасшая голова теперь вечно лежала на кнопке клаксона. Рев был тревожный, он играл на рояле психики что-то остервенелое. Тогда мы просто ушли из дома, чтобы не слышать его. Мертвые люди ждали общественный транспорт, который больше никогда не приедет. Точно кукольные тела в разноцветных тряпицах повсеместно складывались в демонические иероглифы молчаливые трупы. Одни лежали головами на столах, с которых совершенно недавно принимали пищу и еще не закончили этого действа. Многие погасли в ванной или кровати, кто-то рухнул вместе с самолетом наземь, великое человеческое множество умерло в середине того или иного процесса. Самолеты и прочая летающая техника падала после этого еще долгое время, нам казалось, что кто-то подсказывает ей, куда именно нужно падать. Нам встречались трескучие пожары, что остервенело жевали пластик и лизали металл, то лишенная рассудка управления техника сходилась в увесистых поцелуях разрушения. Каким-то неведомым нам образом, вначале человеческий мир был вычищен от самого его наполнителя – человека, затем следующей атаке подвергся предметный мир разумных приматов. Кто-то ненавидел людей настолько, что решил стереть с лица земли любое напоминание о некогда так безумно плодящейся популяции homo sapiens. Паника овладела нашими умами тогда, человеческий фактор сказался, и все остановилось и замерло. Мы и еще некоторое количество не уснувших, которых обнаружилось невероятно мало, принялись прятаться от того, чему не знали ни имени, ни логичного объяснения. Предположений было много – зараженный свет, который загнал нас в подвалы, но позже оказалось, что старый добрый ультрафиолет был не причем. Думали на кисло-сладкий запах, который появился по причине множества неживой органики, но едва ли далеко не первое звено в цепи могло быть причиной того, откуда само породилось. Спустя неделю нас осталось всего четверо. Мы спрятались недалеко за городом, стяжав уединение. Через несколько месяцев, когда мы вернулись, свет явил взглядам все то же самое, только уже без мертвых людей. Для психики Алисы так само собой было лучше, но ответов на вопросы при этом не дало, поэтому пришлось забыть о вопросе, чтоб не мучаться поиском ответа на него. В то время мы уже вновь слонялись парой. Мы все еще не знали, как вести себя в таком случае, и просто шли дальше из одного места в другое. От удивления в то странное время, мы вели себя гораздо стойче и хладнокровнее, чем потом, когда привыкли к такой жизни. Наш город являлся столицей, он отличался невероятными размерами. Настолько, что уже давно перестал расти вширь, и маниакально рос в высоту, точно тянулся к небу. Моя квартира в гигантском доме, чья крышу видно не было, так же как левый край было не разглядеть от правого, некогда относилась к хорошим вариантам риэлтерского смысла, но за несколько лет мы упали к городскому низу. Так быстро рос наш город. Высшие слои постоянно перебирались все выше и выше, так этого требовал их собственный смысл, чем выше жил человек, тем более к лучшему обществу он принадлежал. После - все это напоминало притчу о Вавилонской башне, тогда мы – зачарованно озираясь – брели с уровня на уровень, все выше и выше, чтобы встретить кого-либо, кто мог обладать ответом или же просто быть. На девяносто девятый день, где-то в середине города, в вертикальном понимании этого, мы впервые увидели гладкий блестящий и металлический столбик неведомого ранее прибора, и сразу же после встретили живого человека. Не обнаружив на подозрительном металле ничего, чем можно было бы влиять на это, я приложил к столбику ухо и услышал мерное гудение, идущее изнутри. До этого уровня именно солнце уже уверенно дотягивалось своими лучами. Человек оказался лыс, коренаст и эксцентричен. Кроме того, он был одинок, поэтому уже отчасти сошел с ума от происходящего вокруг. Его роль в нашем долголетии, бессмертии и прочем веере приобретений безгранична. Сейчас мы уже не помним его имя, но тогда он спас нам жизни, хотя сделал это весьма по-человечески. Он сам окликнул нас из пустующей закусочной, где приготовил себе и ел что-то с яйцами и ветчиной: - Эй, - крикнул он. – Идите сюда, если хотите жить. Жить мы хотели, и словно завороженные прошли сквозь точно нарисованные двери, чтобы увидеть печального человека, в чьем наличии позже можно было бы усомниться. Наверное, нам хотелось ответов на накопленные вопросы. Мы видели его один раз и не более, но в данном случае убеждало, что спустя некоторое количество сотен лет мы до сих пор были живы и вместе. - Уже шесть недель не видел людей, - слишком спокойно заявил он, поедая солнечную яичницу за пятнистым столом возле пасмурного окна. Рядом имел место быть высокий стакан, полный коричневой жидкости, прищемленной лимоном. – Это мой коктейль, - объяснил он моему взгляду, странновато улыбаясь большим губастым ртом. – Садитесь… - мы послушно присели напротив него на назойливо алые дутые кушетки. Вглядываясь в незаканчивающиеся телодвижения человека, я на всякий случай сжал в кулаке под столом металлическую болванку. - Думал, остался один, - продолжал незнакомец, не прерывая трапезу. – Вы муж и жена? – подспудно вызнавал он, энергично прикладываясь к своему высокому коктейлю. - Да, - настороженно ответил я, хотя это было не так. - Мило, - резюмировал человек, глядя лишь в тарелку и на мою спутницу так, точно меня здесь не было. – Я тоже женат, но потерял свою жену три месяца назад, - он помахал нам безымянным пальцем, где среди редкого волоса вросла в кожу толстая золотая полоска. – Вы, видимо, ушли из дому без своих колец, но в этом больше смысла, чем в моем куске металла. Скорее всего, данная традиция перестанет существовать с окончанием гегемонии человека на этой несчастной планете… Оттиск жизни за огромным прямоугольником окна закусочной точно был нарисован маслом, отсутствие людей придавало этой картине апокалиптичный налет. Я, внимательно поглядывая на незнакомца, налил два бокала разливного пива у стойки и, вернувшись, пристально вперился в свой. Некоторая виноватость клубилась в кратком диалоге последних людей. Пузырьки летели вверх, а неожиданный дождь за окном с той ж скоростью посыпался вниз, загрезилась странная параллельность. Алиса тоже внимательно разглядывала это, делая незаметные глотки, а человек вдумчиво рассматривал нас, особенно не меня. Я вновь задумался над смыслом происходящего вокруг нас. Последний требовалось хотя бы придумать, чтобы банально не сойти с ума. - Это за грехи, - точно услышал меня лысый человек. – Человек давно уже сошел с ума, и кто-то просто решил остановить это безумие, - глаза его были тоскливо сизыми, а взгляд точно масляным и словно оставлял отпечатки. Опять же своя безумная логика была в этом. Мир действительно точно жил в бреду и генерировал бред. Об оном говорили многие факторы, которые мутировали со времен, когда смысл касался не только денег, и само по себе различных смыслов было великое множество. Терроризм, как индикатор человеческого безумия, ныне не имел политического или религиозного лица. Ныне огромный супермаркет с десятком тысяч людей мог превратиться в пыль только потому, что владельцы другой сети просмотрели за кофе в понедельник графики развития себя и соседа. В среду к оппонентам, в очередной супермагазин врывался человек с безумными глазами. Широкими шагами он пересекал вестибюль, выкрикивал рекламный лозунг своей чудовищной организации, после чего обращал все в руины. Терроризм в наше время так же являлся брендом. Попасть в гипермаркет теперь было сложнее, нежели в аэропорт: множество систем защиты, обязательные идентификационные карточки клиентов, полное сканирование массы еще на ее подходе к магазину. Кроме того стрелки на крыше, военизированные службы безопасности. Или же очередное разделение мужчин и женщин. В настоящее время они не работали вместе. Тонкий металлический браслет на руке у каждого сотрудника какого-либо экономического монстра, а не монстров просто не было, сигнализировал и отмечал информацию о недопустимом приближении к объекту противоположного пола. Каждый такой писк означал штраф. Ибо межполовые отношения не должны мешать работе, мешать ювелирно-муравьиному процессу производства товаров и услуг. Это ли не безумие? Массовое, протяжно-вязкое, ряженное в одежды современного общества. А современные войны, с оружием, которое не промахивается. Которые выигрываются в зависимости от следующего уравнения: кто больше всего поставит людей под ружье и что это будет за ружье, а может быть – и не людей, а техники. При участии пуль и ракет, которые догоняют любого, в первую очередь того, кто быстрее всех бежит, не важно прочь или в атаку. И спустя две минуты любого боя на много километров вокруг останется выжженная земля, и две-три качающиеся фигурки, погруженные в многослойную броню, среди исполинского варева. - У меня есть ионизатор, - вдруг отвлек меня от мыслей лысый человек, расправляясь с последним яйцом. – Даже два. Я придумал их сам давным-давно, когда еще был молод и видел эти многочисленные трубы, в чьих печах горело наше будущее. Я знал, что когда-нибудь кислород перестанет быть ласков, и будет врываться в наши легкие, сея за каждым своим шагом клеточную смерть, - Алиса вздрогнула от этих слов и побледнела. – Один нужен мне, другой нужен моей супруге, - он вдруг очень внимательно посмотрел на Алису. – Я не могу найти ее несколько месяцев, когда все произошло ее не было дома… Так она и не вернулась, я искал, но все тщетно. Я пришел к выводу, что мне нужна новая жена. Одному в этом мире невозможно… Один я готов отдать вам… вернее вам, - человек прицельно поймал испуганный взгляд моей женщины. - Я хотел бы пойти с вами, потому что… Потому что ей будет нужен кто-то, когда вы умрете… - лицо его светилось какой-то странной добротой, внутри меня же наоборот в секунду собралась холодная ярость. – Я не хочу этого, не подумайте, иначе просто не получится… Очень мощный удар пришелся в голову этого человека. Он был очень резкий и собрал в себя все мои силы настолько, что Алиса даже не поняла сначала, куда делся странный незнакомец. Она уловила движение, а после увидела в крови мою разбитую руку. Я рывком поднял ее на ноги и потянул прочь из кафе. Минуя распростершееся тело, я обратил внимание на широкую черную кожаную сумку, что стояла под стулом недруга, и с машинальным видом прихватил ее с собой. - Зачем, ты это сделал? – широко распахнутые глаза Алисы сейчас занимали пол лица. – Так нельзя… - Тебе больше понравилось его предложение? – сверкнул я ледяным взглядом, теряясь в переулках и увлекая ее за собой. - Что ты… - глаза ее стали еще больше. – Просто… - Так надо, - с нажимом заставил я ее замолчать. – Иначе получилось бы именно так, как он сказал… Больше мы никогда не видели этого человека. Спустя пару сотен лет Алиса переиначила эту историю, раз в тридцать лет вспоминая, как в неком кафе я избил ее молодого человек тех времен и насильно увел ее за собой. Вольная или невольная была та рокировка в этой чудной во всех смыслах голове, осталось для меня тайной. Алиса многое вспоминала по-своему, к примеру, она утверждала, что это имя придумал ей я много лет тому назад и называл так, по причине чего она сама начисто забыла свое настоящее. Отдалившись на несколько километров прочь от места дикой сцены, я осторожно поставил сумку на радостно зеленую лавочку. Молния разбежалась в разные сторону и свету обнажились две идеальные прозрачные сферы, очаровательно вспыхнувшие на солнце. Мы взяли их в руки, встречаясь взглядами и тут же отводя глаза в стороны. Затем Алиса одела этот стеклянный шарик себе на плечи таким образом, что голова оказалась внутри. Что-то типа кожаного воротника осталось у нее на шее, там же нашелся короткий шнурок, потянув который, она затянула воротник плотно вокруг горла. Солнце по-прежнему сеяло искристые блики по абсолютно прозрачному материалу ионизатора, лицо Алисы смущенно улыбалось оттуда и я, недолго думая, последовал ее примеру. Что-то будоражило наши головы, и это что-то отчетливо проскальзывало во взглядах, мне захотелось поцеловать Алису, что-то похожее из области нежного я видел и в ее глазах. Но сделать это уже не представлялось возможным. 2. Ночь со временем стала длиннее дня, и казалось, что эта пропорция нарушалась с каждым годом. Все протяжнее становилось сажное полотно тьмы, и все быстротечнее иссякала живая вода света. Казалось жизнь, солнце, все надумало навсегда оставить эту землю. Мы спали все реже и реже, словно, странный мир подстраивался под наши желания, в которых сон фигурировал все меньше настолько, насколько меньше оставалось в его рамках естественных возвышенностей, и чем менее в безопасности мы чувствовали себя. Спать по очереди нам не приходило в голову, что-то кощунственное было в подобных решениях, поэтому, когда мы не были уверены, мы просто не спали. В один совершенно безмолвный день, когда вокруг нас за целый день не пошевелился даже камень, случайно попавший под флегматичную поступь, я и Алиса к удовольствию собственных глаз и разума обнаружили рыжеватый кусок стены, непомерным треугольником торчащий из бездыханной земли. Почти одновременно в наши головы пришла метафора о зубе мира, который мы только что обнаружили и на котором недолго могли отдохнуть. Несомненно, это каменное величие было осколком того, что когда-то называлось Великой китайской. Не без труда мы забрались на этот обломок великолепия, почти слыша шепот голосов великих людей, которые строили его своими руками. Я был одет в штаны, сшитые из множества прочих джинсов и брюк, разложившихся на нашем длинном пути, при тяжелой паре военных ботинок, стоптанных, но как оказалось - вечных. На жилистом теле моем длительное время прилипала некогда белая майка, так же спаянная теперь из множества разных материй, некогда живших своей отдельною жизнью. На Алисе трепыхалась короткая зеленая юбка, которая когда-то слыла длинным платьем, но постепенно стала короткой настолько, что если бы кому было заметить, то я бы заволновался. Тело ее вмещалось в бутылочного цвета сетчатую материю крупного звена, руками хозяйки стянутое в несколько слоев на вкусной стройности в тугую накидку, сквозь которую местами проступало нежная бель тела. От высокого колена вниз к стопам Алисы бежала серебристая ткань, накрест перехватываемая в ряде мест жесткой проволокой, и так же наложенная на худые икры в несколько слоев. Это была наша последняя одежда, и не лишним будет заметить, что некоторое количество ее составляющих тканей было промышленного назначения. - Как высоко… - восхитилась Алиса, когда мы были наверху, и даже подобие ветра точно оформилось. Сложнее всего, оказалось, затащить наверх детскую прогулочную коляску на четырех больших колесах в тонкую частую спицу, очень древнюю версию которой, мы как-то обнаружили в одном разрушенном, но еще не проглаженном городе. В ней мы хранили большую часть предметики старого мира, от которой часто не могли отказаться, не смотря на порой и вовсе бесполезные экземпляры. Ее серые от времени бока слегка топорщились, удерживая в себе разнообразное неодушевленное множество. - Мы сможем поспать… - мои восхищения были попроще, когда я, наконец, заволок коляску наверх. – Много и долго поспать, так как сюда не заберется никто, кроме человека… - Мы можем остаться тут, - воскликнула вдруг моя женщина, распахнув глаза на большую часть своего овального лица. – Я уже давно не вижу смысла в этих странствиях… и еще эти собаки… - Мы устанем, - добродушно возразил я ей, поглаживая ее пальцы в своей ладони. – Так просто сидеть на месте… - Мне хочется какой-нибудь дом… - печально поведала Алиса, с легким упрямством в глазах. – Любой дом… Мы попытались уснуть, расстелив матрас шахматного цвета, извлеченный из сетки коляски, укрепленной между колесами, там же всегда имелись старые, как мир, клетчатые пледы и куски материй под столь драгоценные заплатки. Несмотря на долгое отсутствие сна внутри наших голов, и кажущееся утомление, последний пришел к нам не сразу. Прежде мы долго и шумно моргали в далекие звезды, иногда прослеживая их острое отражение в дружелюбных стеклах ионизаторов и любопытных очах друг друга. Когда ты меняешь место жительства, ты увозишь с собой целую реальность, планету своих вещей, атмосферу, которую ты создавал и которой жил. Свой фон, свои краски, целую галактику мелочей и нюансов, которыми страшным образом пронизано нервное облако любого существования. Прошлый мир всегда оставался динамичен недолго, он быстро привыкал к новым точкам на оси координат и вновь костенел, когда как наше мироздание мы были вынуждены тянуть во вместительной коляске из-под уже большого малыша. Наш общий мир и мир каждого по отдельности. В смысле такой данности, как постоянное перемещение целой вселенной себя, мы растворялись в бесконечной громаде последней, и всей этой исключительной массивностью двигались из ниоткуда в никуда. Все эти предметы казалось, давали нам ощущение жизни, присутствия на своем собственном месте, так же как и одновременно служили нам и развлечением, и удобством, и чем угодно другим. Еще подробнее наши предметные вселенные укладывались в два довольно тощих рюкзака. Несколько грустно размышляя на подобные темы, двигаясь взглядом от звезды к звезде, неожиданно я переместился в совершенно другое месте. То была равнина, исполненная не растрескавшимся бетоном, а самой настоящей рыжей бугристой, такой прекрасной своей внутренней красотой землей. Впереди на горизонте возвышались дымные силуэты далеких гор, незнакомое сизое солнце низко висело точно не на своем месте. Зуб исчез, пропали звезды, и Алисы рядом не оказалось, а у меня дрогнуло в области сердца, не смотря на давно переставший прощупываться там перестук. Наша коляска обнаружилась у меня за спиной, я повернулся к ней, обрадованный знакомым предметом. Я протянул было руку, но вдруг она с лошадиной прытью отскочила в сторону, подняв волнистый шлейф золотистой пыли. Еще один шаг мой в ту сторону, и коляска отпрыгнула вновь, успешно справляясь колесами с рыхловатой землей. Неожиданно я осознал, что странный шум, незаметно сменивший прозрачную тишину, зловеще реален и происходит из-за моего левого плеча. Полнясь нехорошими предчувствиями, которые принялись размножаться в моем разуме с неистовой скоростью, я поспешно крутанулся вокруг своей оси. Темная низкая волна, вздымая на собой пылевое облако, сумрачно близилась в мою сторону, издавая этот лязгающий шум и хаос. Я невольно попятился, с ужасом вдруг разобрав в дьявольском клубке множество тощих собачьих туш, несущихся друг по другу в зверином вожделении и нацеленных демоническим множеством глаз прямо на мой бледный силуэт. Количество их было невыносимо, я осмыслил абсолютную бесполезность своего древнего оружия и, отшвырнув прут, бросился вслед за коляской, припустившейся прочь с невозможной прытью. Внутри ее, среди прочего барахла, как-то: ярко желтого зонтика с именем некого отеля, Алисиных инструментов, красок и лаков, которыми она упражнялась на собственных ногтях, моего теннисного мяча, зеркала, нескольких сменных тряпиц для тела, нескольких острых бритв, клубка отличной веревки, нескольких книг, ручки и блокнота, исписанного донельзя, призывно подпрыгивал под шахматной доской и перчатками замечательный пистолет. Заряженный всего двумя пулями, но достаточно современный, чтобы избавить от необходимости метиться, и догонявший любого врага, набравшего самую большую скорость, не важно в какую сторону. Подле него еще имелись колода карт и большая бутылка старинного виски, выдержкой примерно лет триста. Жуткий ор нарастал, казалось, холодные руки забрались на мои раскаленные плечи и маниакально массажировали их, убеждая отдаться неминуемому. Ноги то наливались адреналиновой силой, то напротив отчаянно слабели, словно готовясь подкоситься. Проклятая коляска очевидно двигалась быстрее меня, так как предательски уменьшалась в размерах, взращивая за своей скрипучей сущностью протяжную пылевую стену, непривычную ласку которой я принимал на грудь и в мелодичное стекло ионизатора. - Алиса… - мелькнула в голове пронзительная мысль под хруст песка на стекле. – Где же ты… - стекло ионизатора запотело толстым слоем, жирные капли деловито стекали, как снаружи его, так и внутри. Вместе с пылью они принялись лишать меня так необходимого мне зрения. Имя моей женщины подожгло изнутри некую энергию, посредством которой я смог бежать адским темпом еще некоторое время, финалом чему стало липкое пришествие темноты, когда солнце равнодушно утекло за фантомный горизонт. Коляска тоже пропала из виду, казалось, я остался один на один с приближающейся к моим пяткам собачьей сворой, и лишь едкое пылевое тело, штопором вьющееся по земле, так или иначе, определяло направление моего бега. Силы перестали определяться, в злобном автоматизме я продолжал уносить ноги, в голове уже проиграв этот поединок, и словно мантры нашептывал имя ее внутри себя, дабы банально не упасть без сил или злонамеренно не споткнуться. Тьма густела, точно насмехаясь надо мной, вскоре предметы вокруг меня перестали быть явными. Пыль я уже больше чувствовал стеклом, нежели видел, как вдруг неожиданно и доверительно задрожал вдали маленький оранжевый огонек, мистичный на фоне всеядной смолы. Как к последней надежде я припустился к нему, собирая в ладони и ловя между пальцев ошметки собственных сил, толкая себя в спину отрывистыми ругательствами, начав тонко и глубоко завывать от возведенной в степень усталости. Огонь приближался, из всего что окружало меня в данной мизансцене, он оказался самым честным, маня и даваясь в смысле приложенных к его достижению усилий. В предельной близости от его языческого танца, подрагивая на собственной сволочной сути множеством крупных теней, рожденных от голодной и пространной ярости древнейшего, к моему несметному удивлению и восторгу обнаружилась совершенно неживая коляска. Она печально бросилась мне под ноги, и в тот же миг была сметена измученным телом, что покатившись по земле, героически сумело выдернуть из тканных узостей беглянки холодный для горячих рук пистолет. Мгновение и я стоял на ногах уже лицом к псам. Пистолет нервно раскачивался по заданной амплитуде, поздновато проявившись, как бесполезный «Х» в столь многочисленном уравнении, а ноги самовольно пятились назад. Вместе с тем псы тоже сбавили темп и, смазывая друг друга рядами, волной окатили дрожащий полукруг, отбрасываемый высоким в своей стройности огнем. Количество их было так велико, что собачья волна почти в минуту омыла всю окружность жаркого света, сотканного из деревянной смерти исполинских стволов, жадно обгладываемых самым яростным в своей величине костром, который я когда-либо видел. Он протяжно шумел, скоро извиваясь в тысячном множестве оранжевых рук, трескал так, что душа содрогалась, а жар от его титанической фигуры был настолько невыносим, что я сразу же припал ближе к земле, наблюдая, как собаки мечутся по кругу, страшась приблизиться к этой третьей силе слишком близко. Недолго я отдохнул, переведя дыхание и собравшись с мыслями. Раздразненная психика рисовала перед глазами тощие оскаленные силуэты, ползущие ко мне, но пистолет, взлетая в ладони, так и не обнаружил ни одного дерзкого зверя слишком близко. Псы, казалось, затихли, сбившись в тысячеглазое чудовище в нескольких десятках метров от меня. Спустя короткое время я пополз вокруг колоссального пламени, от которого в секунду превратились в пепел мои скромные ткани на теле, стараясь вжаться как можно глубже в землю. После n-количества усилий, с другой стороны оранжевой ярости, мне вдруг привиделась Алиса. Она сидела на раскаленной земле в позе лотоса, пристально глядя во всеядный костер, и в глазах ее дрожали темнота, алые брызги и слезы, а волосы демонически развивались, горя на кончиках своих тревожными искорками. Пепельные клочки ее короткой серой туники печально тлели остатками на плечах и коленях, она никак не реагировала на мое появление, машинально продолжая свой таинственный диалог с огнем. - Алиса!.. - позвал я ее, тут начав чихать от жгучего воздуха внутри моего ионизатора. – Али!...са!.. - я подкрался ближе и потянул к ней руки, желая отнять ее алое тело чуть в сторону. В тот момент самым настоящим образом затряслась земля. В испуге я перекатился на спину, перекидывая уже раскаленный пистолет из руки в руку и целясь в непомерную фигуру, что вдруг отчетливо прорисовалась на сажном пергаменте земли и неба. В тот момент словно ожила Алиса, что отпрянула от огнедышащего пламени и скатилась прямо ко мне под левый бок, удобно там примостившись и спрятав горячую голову у меня на груди. Я заметил, как уменьшились в своей вкусной длине ее черные волосы, продолжая пылать на кончиках точно живыми искрами. Обширная тень на секунду замерла над нашими крохотными телами, затем она сделала еще несколько резких движений и, сминая под своим нечеловеческим размахом небольшую армию собак, в уже красноватом зареве проявилась грандиозной женской фигурой. Наши головы синхронно приподнялись, старательно вглядываясь в феерично красивую статую, что грозно и широко улыбалась нам своим бледно розовым ртом, уверенно подпирая землю двумя безмерными в своей длине белыми ногами. Мрамор ее колен завораживал, электричество мускул, казалось, металось по телу, оформляя ее изящные даже при такой величине движения. Пепельные волосы точно живыми волнистыми локонами не спеша шевелились по откровенно лилейному телу, спрятанному в известных местах в символические кусочки материи, достигая в своей протяжности области ягодиц и пупка. Большие руки слегка дрожали долгими пальцами, в прозрачных ногтях на ногах плясали языки пламени, олицетворяя собой столь каббалистический педикюр. Хищный нос женщины слегка вздрагивал морщинками, чьи искусственные волны вызывались беззвучным смехом, который потряхивал эксклюзивное тело и озарял крупный пламенный глаз. - Меня зовут Аномалия! – вскричала вдруг громадная красавица, которую в собственной голове я мог бы обозвать совершенной, звонким, но чудовищно сильным голосом. – Запомните это имя!.. - и даже большой костер трусовато вздрогнул. Мы остолбенело промолчали, благоразумно не веря в свои возможности достучаться до этого неземного создания. Женщина недолго подражала своим массивом форм над нашими головами, закрыв все глубокой тенью, сквозь которую едва даже прослеживался докучливый огонь. Затем она сделала еще один шаг к нам, загнав покорную человеческую малость практически себе под ноги. Тут мы разглядели еще одну занятную особенность: необъятные стопы неведомой дивы, во всей своей белоснежности и возвышенности подъемов, оказались аккуратно упакованы в самодельные открытые туфли. Тряпичные и цвета пергамента, начинаясь от рыжей земли, круто вздымались они на высокие каблуки, роль которых исполняли две безудержно крепкие мужские фигуры. Последние выглядели более рослыми нежели я, с рельефами и выступами всевозможных мышц, на чьей мощи и обширности и покоились великолепные пятки могучей незнакомки. При каждом шаге атлетические тела «подкаблучников», вначале высоко подлетев, при падении терпели чудовищный излом, вся их мышечная масса выпирала, грозясь лопнуть, плечи почти вминались в колени, и лишь свирепое усилие и долгая тренировка, казалось, позволяли им устоять, не будучи стертыми в пыль. - Что тебе нужно? – вдруг остро и храбро вскрикнула Алиса, взмахом головы отбросив с лица челку, за которую точно пыталась прятаться. - Мне?! – гневно переспросила Аномалия, взмахнув роскошными бровями и слегка покачиваясь над нами, от вида чего мы трепетно вжались друг в друга. – Я – богиня! Мне нужно все… Лица ее атлетов были стерты, на чугунных лбах не читалось мыслей, отсутствовали черты, и лишь на алюминиевой шее первым привычным фрагментом проступал массивный кадык. Большей мыслью семафорило в коленях богини, в ее ногтях и ямках на изгибах рук и ног, в динамике самостоятельных волос. - Что вам нужно от нас?! – закричал я, пытаясь понять ее отношение к нам и пряча между мной и Алисой горячий пистолет, молчащий столько времени. - Вы должны отдать мне кое-что… - бритвенно улыбаясь, ответила Аномалия, чуть наклонив в нашу сторону прекрасное лицо, украшенное идеально круглой родинкой над сильной верхней губой. Тела «подкаблучников» задрожали, борясь с перепадами давлений, но выдержали. - Что именно?.. – вопросил я, разглядывая ее с мужской жадностью, и крепче прижимая к себе Алису. Аномалия не ответила, ее вновь затряс беззвучный смех. Она выпрямилась, смяв почти по щиколотки бедных атлетов, отбросила руки назад, размахнув грудную клетку полную гипертрофированной женской красоты, после чего вдруг так же резко успокоилась и острым пальцем указала на коляску, незаметно оказавшуюся рядом. Мы переглянулись с Алисой. Едва ли среди нашего смешного человеческого скарба, который и был то при нас лишь как некое воспоминание о том, кто мы есть, и что когда-то все было иначе, могло быть нечто, интересующее эту неместную жизнь, в ее величине и величии. Одновременно, но с разных концов мы пролистали в уме нехитрый каталог личных вещей, что занимали своей немногочисленностью тканый прямоугольник коляски, но так и не подобрали правдоподобного ответа. - Заберите… - открыл было я рот, предполагая так же, что особо бороться тут не за что, и проще отдать все, не разбираясь в деталях. - Богиня чего ты?.. – вдруг перебила меня Алиса, смело глядя в бескрайние глазные озера Аномалии, чей цвет был кислым единением розового, оранжевого и черного. Та не ответила на вопрос, вдруг сосредоточившись на моей женщине, но при этом сказала: - Ты тоже богиня… - она выдержала паузу, таращась на нас во все глаза. – Не такая, как я… но все же… Ты осталась одна тут, разве это не красота?.. – она повернулась вокруг своей оси и зашагала прочь, сметая при каждом шаге очередную порцию собак и едва не роняя на колени злосчастных атлетов. Ветер очнулся от летаргического сна, ведомый взмахами ее лопаток, кистей и бедер, вздрогнуло задорное полотно древнейшего, и большая женщина померкла, оставив за собой гигантскую вопросительность. Мы проводили ее взглядами, отмечая далеко в душе, что тыл незнакомки так же нестерпимо красив и размашист, как и все прочее, что представилось нашему взору. Темнота поглотила шаги ее так же быстро, как выплеснула. Опять стало чудовищно жарко, и мы, чуть было распрямившиеся, вновь откинулись на спины. На небе опять прояснились звезды. - Мне приснился странный сон, - сказала Алиса чужим голосом, а глаза ее были слишком томными в тот момент. Я пригляделся и понял, что они смотрят сквозь меня, и сон в них отсутствует. Я приподнялся на локтях: мы лежали на нашем милом матрасе на старом добром зубе мира, вокруг нас была только ночь с индифферентными звездами и никаких костров и собак. Но действительно было жарковато. - Я тоже его видел, - у меня не было сомнений, что мы говорим об одном и том же сне. - Тебе снилась женщина? – как будто ревниво спросила меня Алиса. – Большая женщина? - Да, - признался я, уверенный, что ей снилось тоже самое. - Сон это отражение подсознания, - резонно заметила Алиса, - я не знаю эту особу, значит, ее знаешь ты… - она недобро посмотрела на меня. Я ласково улыбнулся: - Любовь моя, в мире, где мы не видели никого уже почти сто лет, твоя ревность конечно мне льстит. Но хочу тебе напомнить, что сны не снятся, двоим одновременно. Это какой-то знак… Алиса тщательно обдумывала то, что я ей сказал. Эти процессы искрились в любимых глазах, и в тот миг я залюбовался ею. Моя женщина была удивительно стройной, казалось, она состояла из огромных кругов под глазами, острых скул, вздернутого носа и едва прослеживаемых плеч при длинных тонких ножках. При этом она казалась исполненной некой потусторонней красотой, от которой меня обожгло мое собственное дыхание. - Я хочу, чтобы ты сделал меня счастливой, - она правильно поняла бесконечное тепло моего взгляда, и голос ее показался патокой. - В свою очередь я уверена в своих силах, и хочу сделать счастливым тебя… В любых условиях… Я достал из коляски старинное виски, мы выпили по неполной крышке, и нам стало тепло и радостно. Мы провалялись так до рассвета, крепко держась друг за друга. Небо в тот день проявилось нежно-синим, почти мало тревожных туч набухло в те краткие часы. Последнее триста лет можно было коротко охарактеризовать, как время многокилометровых прогулок, поэтому просто полежать и послушать гул в теле казалось так привлекательно. Мы решили задержаться на Зубе несколько дней, Алиса принялась искать тут места своим находкам, задумчиво вынимая каждый по очереди из надоевшей коляски. Справившись с этой задачей, она с легкой своей руки принялась и за мои вещи. А далее клетчатые пледы легли на чуть примятое дно вершины каменного дома, шахматная доска распахнулась на одном из выступов, а зонтик распахнулся над уголком, где невольной женской мыслью был запланирован будуар. Я с улыбкой наблюдал все эти изменения, не вмешиваясь в происходящие процессы, так как не ждал от них того удовольствия, которое видел в Алисе. Через несколько дней, с рассветом, на подступах к каменному зубу мудрости, молчаливо освоенному нами в качестве долгой стоянки, появилось одно скверное наблюдение. - Посмотри! – ахнула Алиса вдруг, поднявшись на ноги и утонув глазами в каменистой бесконечности вокруг минут на десять. Я подскочил рядом и, следуя ее взгляду, увидел в том направление еще один зуб – металлический и мерно гудящий, приглашающий не замечать его, но при этом явный до скрежета еще одних зубов. Много времени прошло прежде, чем мы разгадали секрет этого прибора в его таинственной работе. Тем не менее, лет двести назад это произошло, и сейчас каждый из нас катал желваки, о чем я даже не подозревал, что Алиса умеет делать. - Как я ненавижу их… - едва слышно сказала она. За ее спиной вздохнули предметы, которые она так заботливо выложила, им так же не хотелось возвращаться назад в коляску. Через несколько дней зуб пошел трещинами, их становилось все больше и больше, а затем большой кусок нашего дома отвалился и, упав, разбился на камни, которые еще через несколько дней превратились в пыль. Наше убежище осыпалось и мельчало до тех пор, пока забираться на него стало возможно без посторонней помощи и даже без рук. Вскоре мы паковали вещи. - Проклятый камертон, - процедил я, наблюдая за незаметной работой скромного прибора. В руках мои нашлась пачка сигарет с двумя последними сигаретами, найденная в одном из старых городов когда-то. Глаза отчаянно полировали убийцу последних. Я закурил, с удовольствием вспоминая, как это делается. Потом появился «утюг», так мы обозвали ту машину, которая утюжила камень, обращая его в материал асфальтовой и бетонной пустыни. - Он пришел, чтобы отутюжить этот камень, - тихо констатировала Алиса, с безнадежной ненавистью глядя на замерший неподалеку аппарат. – И мы ничего не можем сделать? - Ничего… - покачал я головой. – Мы уже пытались… - Иногда мне кажется, что мы в какой-то мере являемся глазами их, - продолжила Алиса в той же непримиримой тональности. – Этот камень стоял тут сотню лет и не был тронут. Думаешь, это совпадение? - Кого их? – переспросил я, ловя себя на мысли, что пытаюсь искать в ней ответы на свои вопросы. - Иногда… мне кажется, что мы не стареем только потому, что должны, в конце концов, узнать в чем причинность всего того, что произошло… и происходит, - медленно и с расстановкой сказала Алиса в темноте, навевая мистику серьезностью голоса и матовой глубиной грустных глаз. – Ведь кто-то творит на этой мертвой планете свое зловещее действо… - она скрипнула зубами, - и рано или поздно его мы увидим… Я поежился от этих мыслей и взял ее за самую теплую и живую в этом мире ладонь: - Я просто рад, что выжил и не один, а вместе с тобой, - попытался я отвлечь ее тем, что в свое время называлось романтикой. – Мне кажется все это не просто так… А ведь все могло быть иначе… - Не могло… - покачала головой Алиса. В наше нынешнее время слово «романтика» оформилось вновь в своеобразной ипостаси, чьи одухотворенные лица мы видели в бритвенных кончиках наших клинков, в солнечных бликах спасительных ионизаторов и девственной силе молодых губ, что не знали прикосновений себе подобных уже несколько сотен лет. Чуть раньше романтика так же была иной, настолько, что ей иногда хотелось придумать другое слово, дабы не ровнять содержимое одного времени с другим. И с тем, ничего не было прекрасней того, когда кисти рук освобождались от корпоративных браслетов, чтобы в тот же час стяжать несвободу прикосновений, когда сплетаются пальцы, чтобы образовать единое диалектическое целое двух таких разных начал. И теперь мы касались кончиками пальцев друг друга, и тела наши сотрясало электричество. - Это так… - очень тихо согласилась Алиса потом, - но ведь так стоит нам только дойти до самой сути, как в тот же миг мы обратимся в прах, лишь на секунду осознав какую гигантскую жизнь прожили, и как эпохально мы должны быть стары… - определенно у нее сегодня было заметно философское настроение. Я запутался в нашем диалоге, и ничего не ответил ей. Вдруг со всей яростью красок, на которые только иногда бывает способна память, на меня детально набросились картинки того времени, когда человеческое засилье было всесторонним и вытесняющим. В первый раз за невозможное количество лет я вспомнил тот самый последний день, после которого мир словно поставили на сплетение мириада рельс, каждые из которых рванули свой кусочек реальности в свою сторону, разодрав человеческую упорядоченность на клочки и частицы. Перед тем днем мы решили наконец-то выбраться куда-либо, что отдаленно могло напомнить другое измерение, так как наше собственное уже хрустело песком на прозрачных зубах. Общие друзья очень долго везли нас по заброшенной проселочной дороге, которая выползала из-под фар подле самого капота, утопив все прочее в глухой бездне местечковой безлюдности. То был крохотный кусочек иной реальности, не исполненный асфальта и неона, эдакий оазис андеграунда, далеко у подошвы бетонных исполинов, прозванных городами, в который можно было не опуститься ни разу за жизнь свою, если порой намеренно в такие места не стремиться. На то время даже смолкли оживленные диалоги, разбившиеся вдребезги о непроглядно фиолетовую ночь. Мы искали во тьме большой, но заброшенный дом. Там за нетрезвой оградой, с наглухо заколоченными окнами, стоял этот полумертвый трехэтажный особняк, совершенно одинокий в лесной низине и слегка поддернутый вечным туманом. Он напоминал рисунок углем, и необычная тишина разверзлась вокруг, дерево было темным, и всюду сладко посапывало запустение. Машины местный люд попрятал кто где, мы были вторым авто, что явно через третьи руки вплотную прибилось к данной гавани электронного безумия. Изнутри, кроме всего прочего, имелись звуконепроницаемые стены, а ветхие двери изнутри дублировались почти сейфовым люком. С десяток камер, разбросанных в темноте на деревьях, внимательно изучали любую личность еще на подступе. Людей, тем не менее, оказалось предостаточно, стоило только нам, назвав двойной пароль, переступить порог, как мощный порыв агрессивной музыки за плечи потащил нас вперед сквозь сканеры, за широкие спины охраны и ледяной худобы администратора местного бала. Стены были оббиты тканью цвета вишни, оббиты неряшливо, с прожилками кирпичной кладки кое-где. Большая часть первого этажа представляла собой коридорный лабиринт, в котором неутомимо сновали люди обоих полов, кривляясь в азартном полутанце и незаметно разглядывая себя во множестве зеркал всех форм, разнообразно развешанных повсюду. Алый полумрак съедал части лиц и тел, все персонажи темного веселья смотрелись несколько мрачно, из ниоткуда росла красивая женская нога в сетке и на каблуке, молодой человек заливисто смеялся частью челюсти и широко сверкал его единственный глаз. Ветвистые черные люстры, повсеместно обглоданные ржавчиной, малыми пятнами бледно подсвечивали узкий, но высокий потолок. Пол выглядел скользким, золотым, паркетным и лакированным. Я посмотрел на Алису и улыбнулся, она тоже угадывалась лишь частично, мерцая фрагментом широкой загадочной улыбки, где я по буквам читал и озорство, и интригу, и вожделение. Короткое черное платье, точно выращенное на ее фигуре, наотмашь открывало очень живую спину, мимики и улыбок в которой было больше, чем во всем этом человеческом чуде. Черные волосы острыми прядями секли пространство времени, неподражаемые ножки в черном капроне, каждая точно сама по себе, уверенно семенили за мной на хищных каблучках. По стенам, в некоторых местах мы заметили хаотично раскиданные рамки, содержащие в самом своем сердце различные семейные фотографии: папа с дочкой и собачкой на коленях; мама что-то режет, папа спрятался в газету, когда как чьи-то пальчики краешками обнимают объектив, отчего навсегда остаются на домашнем снимке; чей-то маленький глаз и большой, и аккуратная точка родинки под каждым из них. Второй этаж соединялся с первым широкой лестницей, сделанной спиралью, и запрятанной в одной из комнат по соседству с широкой кроватью и огромными библиотечными шкафами, разбухшими от уважаемой литературы. В этой комнате лежал толстый ковер, с рисунком большого мохнатого и красного паука на черном фоне, и стоял гордый пурпуровый рояль, заставленный бутылками и стеклянной посудой. Две высокие картины красивых женщин, одетых как это полагалось несколько веков назад, казалось, жили своей масляной жизнью в ритме местного хаоса. Несколько стройных фигур с огромными улыбками весело галдели в шустрых движениях, успевая ловить позвоночной розой звуковые флюиды, выпивать и бурно полемизировать. - Послушайте! – скатился по лестнице один из наших друзей, опередивший собственную тень, что сбежала вслед за ним так, словно за ней тоже гнались. – Просто чародейскую музыку там играет этот маньяк. Это что-то упоительное, я не могу долго находиться там, - музыка стремительно рушилась вниз по лестнице с яростью водопада и уверенностью фортепиано. Электронный ритм вился в сальсе с басом, сопрягая прошлое с будущим, осколочными нотками постреливая в уши благодарных ценителей, что кичливо ловили это музыкальное блюдо на полную восторга грудь. - Этот ди-джей сжег себе мозжечок неким наркотиком, - вставил я громко подслушанную где-то легенду. – Он не может ходить, ему во многом нужна помощь, но он великолепно чувствует слушателей… - Да уж, - горя пламенем в глазах, поддержала Алиса. – Тут ему помощь явно не требуется… - свет здесь был поярче, а черная люстра побольше, и я мог совокупно оценить роскошь моей спутницы, заглянуть в курносый профиль, пройтись кончиком пальца по гипнотическому слалому юной спины. Нас понесло наверх, где в уже грозной темноте, с парой обязательных спаленок дружно существовала огромная зала, с двумя барами по ее периметру, вяло подсвеченных мистичным ультрафиолетом, глубокими и высокими диванами, где, казалось, никого не было, а с тем каждый сантиметр кишел людьми. Там же в одном из углов, опоясавшись дымным шлейфом, расположился тот самый ди-джей, выводящий свистящий мотив с провалом в режущую трель, от которой в середине помещения, прямо на огромной шкуре белого современного медведя конвульсивно вились несколько десятков парочек, ослепнув и обезумев в бесконечном экстазе. Россыпи лунных цветков в соседстве с синими кляксами внахлест покрывали бесшабашную комнату, расплескиваясь по большеглазым лицам людей, тычась в наглухо запертые кирпичом окна. Незаметно мы влились в электронное таинство, завертелась круговерть произвольных лиц, с крупными улыбками и атлетической верой в познанную иллюзию. Лицо ди-джея было слегка сонным, иногда он начинал клониться на пульт, тогда чьи-то одинокие руки из темноты сажали его на место. Красная кепка на маленькой голове казалось перевешивала его очень худое тело, но его же сильные пальцы цепко ползали по приборам, выворачивая несчастную музыку наизнанку. Тело его оказалось заковано в тяжелое старомодное твидовое пальто цвета осенней листвы, лица было не разглядеть. Новые силуэты непрерывно заполняли собой залу, то были причудливые люди в ярких блестящих нарядах, пышущие смехом и электричеством, каждый знающий свой особенный ритуальный танец к заданным условиям. Самая черная магия творилась в диванных далях, там не знали покоя стеклянные столики и беспрестанно звенели бокалы новых и старых знакомых. - Тебе нравится? – отвлекаясь от танцевальной дрожи, спросил я Алису в какой-то момент. Она осторожно заглянула в уголки моих глаз и ответила, не прекращая танцевать: - Слегка апокалиптично… Еще задолго перед следующим днем вся общественность пространно удивлялась массовым самоубийствам дельфинов, что начались из ничего и за короткое время сократили дружелюбную популяцию до единичных экземпляров. Ответа этому вопросу в те дни так никто и не подобрал. После этой редкой вечеринки мы проспали начало всего того, чему название не было подобрано так же. Когда вокруг нас умирала наша собственная реальность, мы крепко спали, вжавшись друг в друга так плотно, что рентген принял бы нас за одно целое. Целый мир умер, пока мы спали. 3. Я оторвался от окна, которое сегодня казалось неживым от отсутствия движения, как картина плохого художника. Алиса шумела водой в ванной комнате, собирая ее ласку на своем ангельском теле. Чудо, но мы нашли среди неисчислимых этажей некого города замечательных этаж, где великолепным образом из кранов текла вода, а ток с жадностью впивался в бесстрастный штепсель, позволяя нам сварить себе кофе, над которым время оказалось невластно. Забегая вперед, хочу сказать, что мы прожили там целый месяц, пока все эти неожиданные блага вдруг не исчезли одним пасмурным утром. Спустя несколько недель этот город задрожал и начал осыпаться частями: чудовищные звуки лопающихся балок, трескающихся стен, изломов всевозможных строительных пород, что сошлись друг с другом в неумолимом ветшании, ломаясь неровными кусками, стираясь в разноцветную крошку, наполнили его до краев. Оглушенные мы бежали оттуда со всех ног, и уже издали, минуя множество отвратительных столбиков, прилежно гудящих в своей таинственной силе, увидели, как город окончательно просел, уменьшившись в разы, а затем с трагическим живым хрустом провалился сам в себя, вздымая высоченное здание клубящейся пыли. То самое потом еще долго высилось на горизонте, заглядывая нам в спины, как некая тень, оставшаяся без хозяина, или одинокий призрак, не смирившийся с тем, что он был телесным когда-то. Варя то самое кофе, я раздвинул голубые жалюзи, чтобы напоить грустные стены горячим светом. Простынного цвета обои медленно начали менять свой окрас, впитывая солнечную энергию. Я завел старинные часы, и в этих таких чужих, а с тем словно родных стенах, как всегда бесшумно, появилось время. Потолок оказался едва синим, стены сменили один белый цвет на другой, пол проявился пепельным. В этой комнате больше ничего не было, кроме широкой низкой кровати, широкой панели телевизора, по которому однообразно шел помеховый дождь, и письменного стола. Я нашел в нем пачку сигарет и закурил, хотя ранее обходился без этой привычки. На улице расположилась страшная жара, последняя раздражающе держалась уже второй день. Мы не знали, как с этим бороться, регулярно посещая холодный душ в столь редкой и дружелюбной ванной комнате, и не покидая постепенно раскаляющихся комнат. Мне вспомнилось, что точно такая же жара, от которой таял асфальт, однажды пришлась на один странный день, в то время когда у нас еще были соседи. Пекло было настолько сильным, что основная часть слабого пола, двигаясь невпопад на своих тонких ножках, теряла связь с собственной навигационной системой, и головы их дрожали, как шарики на невидимых нитках. В тот самый день, ряд стран, предварительно сговорившись, высчитали сколько кислорода производит зона леса каждой их них, после чего сформулировали цену за это и стали брать деньги. Последними буквально наводнились счета, так как угроза частного купола прозвучала вполне реально. Далее мне вспомнился еще один факт перед тем самым днем, когда этот мир сошел с ума и надумал разом умереть в один момент, вобрав с собой в смертельную поруку почти все, что было способно питать и производить кислород. Тогда шел снег, притом конец августа выглядел более чем странно, намекая своим присутствием отовсюду, и снег тот был странен не менее, ни сразу даже проявившись в качестве снега. Он пришел необычно редким: точно поролоновые крошки метались далеко друг от друга одинокие снежинки, паря, взлетая, рисуя петли, вместо скучного падения, и все же в итоге достигая асфальта и тут же сгорая на нем, так и не давая ответ на вопрос – не галлюцинация ли это. Таким образом, продолжалось целый день – хаотичное кружение неопределенных частиц, присмотревшись к которым, я, тем не менее, убедился и убедил Алису, что это самый настоящий августовский снег. - Дорогой? – почувствовал я вкус ее голоса в своих ушах. – Иди сюда, тут так хорошо… - жара продолжалась еще почти неделю, то чуть слабея, то адски усиливаясь. Все это время в большей его части, мы провели крепко и внахлест обнявшись, под холодную дробью старой подруги воды. Капли беспорядочной массой художественно текли по выпуклому стеклу ионизатора, пряча в грустном «нигде» столь знакомые сердцу черты, пока тела делились теплом друг друга. Сквозь электронную музыку воды, обнимая мою женщину так крепко, насколько это было возможно, я отчетливо слышал, как сильно и гулко стучит о меня ее сильное молодое сердце. Я соединял эти звуки между собой и начинал слышать особую мелодию – концентрированного счастья, от которого неприторно млела, облаченная в прозрачные стены, моя голова. Эта музыка не казалась одинаковой, постепенно она менялась, лавируя синхронно моему настроению. «…на что похож стук нашего сердца… - дрожало эхо по периметру моих ушей, - на нашу поступь по молодому снегу…» - думалось мне и нестерпимо хотелось снега, который так же уже некоторое количество лет, как исключил из мест своего посещения несчастную землю. Алиса, завернулась в полотенце, усыпанное рисунками пышных роз, которое и по сей день, уже ветхое, путешествовало с нами в одном из рюкзаков. Босые ноги ее вкусно зашлепали прочь вглубь дрожащих от зноя стен, а я еще немного покрутился под очаровательной лаской воды, после чего переместился на белый холодный кафель, рассматривая себя в зеркало. Я задумался о том, что она любит во мне. Позже я часто, с периодичностью раз в несколько лет, находил в рюкзаке ее зеркальце, в которое долго и пристально разглядывал свое лицо. Оно застыло в тридцатилетней маске, сохранив мимику, морщины и все прочие шрамы жизни, которые олицетворяли собой меня. Прямо в мою широкую переносицу смотрел точно вырезанный из дерева смуглый мужской лик, с черными волосами на голове и застывшей на щеках трехдневной щетиной. Уже множество лет я не брился. Холодные серые глаза не моргали, ямки на щеках растворились во временной грусти, а острый подбородок и правая скула содержали на своей кожной сути аккуратные коричневые ранки родинок. Я тщательно вытер белым полотенцем спасительный шарик ионизатора, на секунду поймав собственный взгляд в зеркале. Мне захотелось с размаху ударить головой собственное отражение, дабы разнести в пластиковый порошок осточертевший прибор. После этого мне осталось бы надеяться на то, что за прошедших шестьдесят лет что-то в мире этом взяло и изменилось. Само собой я не стал делать ничего подобного. Широкая металлическая раковина вся была в застарелых пятнах от умерших капель воды, они ложились одним слоем на другой, представляя собой уже сложное образование, навевающее думы о зарождении внеземной цивилизации. Я поскреб пальцами это мироздание, но оно не шелохнулось, намертво въевшись в спасительную твердь. Я намочил ладонь и тяжело провел ею по сложному рисунку, который дрогнул и рассыпался на несколько кусков, еще одно движение влажной кистью и чужая упорядоченность рухнула совсем. Я вновь вперился взглядом в отражение, продолжая узнавать и не узнавать себя. Через несколько дней зеркало все же оказалось разбито, я сделал это механически, решив нарушить странную тягу, проявившуюся у меня к этому предмету, и действительно мне стало легче. От удара по собственному изображению высокое стекло водопадом рухнуло вниз, окатив агрессивного двойника брызгами и оставив на нем кельтские узоры царапин. Немного времени, и собственная кровь омыла тело длинными полосами и размашисто закапала на пол. Я запаниковал, так как не видел человеческой крови уже несколько десятков лет и запрыгнул в ванную, и включил душ, одновременно отгораживаясь шторкой от всего прочего мира. Больше всего тем самым я боялся напугать Алису. Подкрашенная кровью вода сгустилась в области ног, создавая неприятную иллюзию, от которой я занервничал еще больше и усилил напор, и прибавил температуры. Уши жадно щупали пространство за шторкой, но то ли Алиса не услышала шума вытекшего из рамы зеркала, то ли решила дождаться моих комментариев, но входные двери покоились на шарнирах без движения. Спустя несколько минут, я начал убавлять воду, необъяснимо почувствовав себя неуютно. Шум кранов унялся, на мгновение воспарила кромешная тишь, после чего вдруг оказалась зарезана глубоким и искренним вздохом, всколыхнувшимся за просторной портьерой ванной шторки. Я затих, точно меня здесь и не было. Адреналином встрепенулся мой разум, которому нечем было оборониться, так как ничего кроме моего напуганного рассудка в ванной не оказалось. Вздох не повторился, и через минуту я показался себе смешным. - Алиса?.. – неуверенно бросил я за шторку, готовясь резко ее отвести и что-нибудь предпринять. Не успела еще вопросительность перестать звенеть во влажном воздухе, как я услышал снова этот протяжно глубокий и эмоционально печальный вздох. - Не подсматривайте, иначе мне придется вас убить, - посоветовали из-за перегородки низким скрипучим голосом, словно услышав мои пальцы, взявшиеся за край непрозрачного материала, - может так получиться, что вы когда-нибудь сможете меня узнать… - я сразу уверился, что разговариваю не с человеком. Голос был далеко не местного звучания, после каждого слова, точно множество маленьких эхо накладывались на них гортанным скопом. – Мне бы этого не хотелось… - и существо многоэтажно вздохнуло вновь. - Кто вы? – спросил я, опасливо глядя на синюю материю, выглядевшую враждебно. В то же мгновение бегающие глаза различили крошечную дырочку в искусственной ткани, сквозь которую точно пахнуло зябкой реальностью по ту сторону шторки. - Я тот, кто решил дать ответы на некоторые ваши вопросы… - Зачем вам это? – хмыкнул я, уже давно не задававший вопросов. Или правильнее будет сказать: не пытавшийся давать на них ответы. Вопросы умерли сами по себе в свое время, когда я пришел к выводу, что бесполезно добиваться истинного понимания вещей, так как подтверждение той или иной истинности опять же будет слишком разным в зависимости от внутренней архитектуры мышления индивида. Правильнее объяснить ту или иную данность лично себе, подогнать ее под содержание собственного внутреннего устройства, в слепке которого оно примет свою правильную для этого сознания форму. Вопросов, как обычно, всегда слишком много и ставятся они быстрее, нежели к их заковыристым замкам подбирается правильных ключей, отчего невыносимо высокое здание ребусов едва ли возможно пытаться освоить целиком. Данное заключение верно и для расчета количества времени, что требуется для проникновения в суть любой по величине из головоломок. - Все верно… - вдруг перебил мои затянувшиеся размышления ванный пришелец, в то время как я, осторожно припав глазом к мелкому синему отверстию, сумел разглядеть в него объемистую цикаду, взгромоздившуюся на унитаз и шевелящую в области собственного лика отвратительными отростками. Существо казалось белым и отчасти даже прозрачным, только мелкие глаза напоминали бессмысленные зерна граната. – Ваши рассуждения верны были для того времени, когда вы занимали ими свой мозг, но возведя их в ранг панацеи, вы забыли об одной малости. Изменяемости таковых во времени… Основным условием таковой трансформации должна явиться ваша нынешняя неуязвимость… Вы успели ее обнаружить и оценить? У вас теперь неиссякаемое количество времени для анализа любого, как самого мелкого, так и самого монументального вопроса. Разве это не повод пересмотреть свое древнее отношение к истинности? Разве не любопытно понять все точно, а не примерно? Разве вам не интересно: почему вам не требуется пища и вода? Почему целые города рассыпаются у вас под ногами, превращаясь в щебенку? Я могу рассказать вам об этом немного… - в довершение блеклая тварь снова печально вздохнула. Я сумел разглядеть множество лапок с каждой из сторон ребристого туловища цикады, они синхронно шевелились в незаметной работе, точно вводя своего хозяина в некий диалоговый транс. - Неуязвимость ли это?.. – с сомнением мучился я тем временем в ванной. - Пока еще не полноценная, - подтвердило существо. – Но она набирает свою силу… Как оказалось, есть определенный алгоритм, которому невозможно не следовать теперь уже, когда все свершилось, но он-то и дает обратный результат. Тот, который давно уже поставил ряд цивилизаций в тупик… - нечто опять всколыхнулось в утробном вздохе, противно помолчало, а после резюмировало. – Смерть делает сильнее оставшихся… - Зачем вам это?.. – переминаясь за шторкой с ноги на ногу и забыв о порезах, спросил я еще раз. Само собой, мне было интересно так, что зрачки мои расширились, а сердце гулко стучало о ребра, тогда еще проявляясь в своей горячей ярости. - Синдром Итту, неконтролируемая привязанность сильного к слабому, желание защищать и покровительствовать вопреки логической карте. Простым языком и в моем случае - синдром предательства, - объяснил голос, напоминающий сейчас игру безумца на скрипке. – Если переводить это на ваши медицинские проекции – это что-то сродни гибриду синдрома Иуды и отчасти синдрома хронической усталости. Кстати, я не представился… Имени, конечно, не назову, но по профессии я один из главных логистов освоения вашей планеты с задачей полного замещения местной жизни на промышленную среду иного типа и развития. Я добрую сотню лет думаю над тем, как превратить эту планету в пустой бетонный шарик, и я, наконец, устал. Устал, потому что не вижу выхода, не знаю ответа… При этом люди практически побеждены, мы сильнее вас намного, вопрос человечества уже давно решен, но мне с некоторых пор непостижимо хочется немного поддержать вас. Помочь, может быть… Я слишком долго с вами боролся, чтобы продолжать ненавидеть вас или даже просто испытывать антипатию. Но самое главное бессмысленность всего, как оказалось. Вы оказались несколько сложнее, чем мы думали. И лично я симпатизирую вашему виду теперь, не смотря на вашу отсталость… Я осознал, что мы убиваем нечто разумное, предельно разумное для настоящего земного исчисления времени от начала начал. И я смертельно устал от этой своей губительной миссии… Уже много лет я только и думаю о ней… Даже во снах, вы не даете мне покоя… - Едва ли я понимаю, о чем вы… - бросил я за шторку, алчно проглотив ушами все сказанное пришельцем. Но мне требовались детали, большое разнообразие элементов, из которых далее возможно было получить целостный паззл. У меня между пальцев и от клетки мозга к другой клетке струился аккумулированный смысл моей жизни и жизни Алисы. - Понимаете… - протянул инопланетный логист, разбрасываясь веерами эха, – отчасти, конечно, но я объясню конкретнее. Ваша планета, жизнь, сущее, как его еще назвать, очень хитро устроена, - вдруг повысив голос, поведало существо-цикада. – Эволюция существ, так называемый ваш естественный отбор настолько оказался непредсказуем и иной природы, чем мы думали и сталкивались до этого, что с уменьшением поголовья людей до нескольких сотен единиц, каждая из них показала фантастический рост сил, как физических, так и психических. Но и это не все еще: как отчетливо проявилась нерушимая связь между животным миром и вашим в том же смысле, так и не менее общей оказалась энергия и растительного мира. Но самое интересное случилось, когда людей осталось всего несколько десятков. В то время мы убили саму землю, которая умерла неожиданно легко, но отдала при этом всю силу свою и энергию той самой горстке людей, сделав их практически неуязвимыми… - гигантская цикада выдержала драматическую паузу. - Чтобы мы ни делали, в итоге вы становились только сильнее. Мы отравили кислород, вы перестали им дышать. Мы приходили к вам во снах, вы перестали спать. Мы уничтожили всю органику, мы убили все, чем можно было питаться, тогда вы перестали есть. Сейчас мы пытаемся навсегда выключить солнце для вас, но я уже сомневаюсь в успехе этого мероприятия. Не знаю в чем тут дело, но явно не в солнечных батареях. - Я могу не носить ионизатор? – голос мой вдруг исчез от волнения и последнюю фразу я выдал дребезжащим сипом, но мой дружеский враг меня понял: - Могу утверждать на 99%, - он опять вздохнул, вызывая во мне бури ненависти. – Следуя логике развития вашего иммунитета, я предполагаю, что это так. С другой стороны есть риск того, что в данном ключе он мог не развиться по причине вашего постоянного нахождения в этих приборах. Но я так не думаю… - Как такое возможно? – меня подмывало отдернуть шторку и схватиться с разумным насекомым, но я унял свое нетерпение, и даже кровь от любопытства замерла, перестав чертить по телу красные линии. Одновременно с этим мне казалось, что меня пытаются разыграть, синхронно я верил и не верил. - Ты что-нибудь слышал о гормоналах? – немного подумав и напугав меня мыслью об исчезновении таинственного собеседника, вопросило существо. – Существах, которые необходимы для гармоничного функционирования той или иной замкнутой вселенной? Такие винтики в теле упорядоченности, без которых последняя расползется по швам? - Нет, - прошептал я. - Всех подобных в вашем мироустройстве мы вычислили в первую очередь и убили, тем самым, запустив чудовищный маятник локального апокалипсиса, - существо казалось и не ждало ответа. - Последний качался до тех пор, пока не ударился в нерушимый грунт сложного фактора распределения местной жизни в смысле ее глобального и всеобщего понимания. Вы – гормоналы, несколько другие, чем это принято у нас и описано соответствующим термином, не природные, не естественные, а ставшие таковыми в результате того, что общая величина местной жизни наполнила вас до краев. Неправильные гормоналы, с которыми теперь не совсем ясно, что делать. Нечто подобное в свое время я встречал у одного экзотического насекомого, вы не знаете такового в вашей действительности. Его представителей уничтожили за изрядную прожорливость в мире флоры, но когда эта… муха, можно назвать ее этим именем, осталась одна, на нее перестали действовать законы природы, и планетные законы тоже… Она превратилась в вечную муху и живет в одном из музеев под стеклом до сих пор… - Что помешало вам загнать нас под стекло? – задал я вопрос, который волновал меня не менее прочих. - Есть вселенские правила промышленного захвата, - отозвалась цикада, спустя серию внушительных по глубине вздохов. – В соответствии с которыми более развитые расы могут покорять менее развитые, но и те, и те классифицируются по определенным признакам развития. Вы сумели набрать нужное количество баллов, по причине которых мы не можем просто посадить вас в аквариум, так как это противоречит концепции уважения Разума. - Но можете убить нас при этом?.. - Да, наша конституция позволяет сделать это… А вы можете и должны сопротивляться… Это жестокие правила, но они не менее жестоки, чем ваша борьба со множеством из представителей вашего мира. Взять, стеллерову корову или дикого тура, или дикую лошадь или атласского медведя. Бедная корова так любила людей, что совсем не боялась их, за что и была истреблена, не смотря на свой добродушный и даже смешной вид. А добрейший дельфин байцзи или красавец берберский лев? Кто сейчас вспомнит сумчатого или японского волка? – уловив что-то смешное в собственных рассуждениях, тварь вдруг зачихала и чихала так долго, пока я, наконец, не сообразил, что кашель означает смех. – Смешно… Ныне же человек занял то место, которое в свое время уготовил новозеландской моа или, еще пример, райской птице, у которой, между прочим, не было ног… - Что значит промышленный захват? – древние лиричности сейчас мало трогали меня, больше я видел в них компресс для совести чужестранного логиста. - Наши финансовые группы приняли решение устроить на вашей земле фабричный ад, - казалось, бесстрастно пояснил пришелец. - Множество разных необходимых объектов, как производства и утилизации, так и просто фильтрации различных биожизней, пробирок ряда полезных космических элементов и прочее техническое многообразие, или что-то создающее, или что-то убивающее… Есть химические и физические процессы, которые при их запуске указывают убийственное влияние на все живое вокруг, как понимаешь, такие необходимые, тем не менее, эксперименты нельзя проводить у себя дома… - Но как можно? Мы же живые… - заметался я за шторкой, все еще не решаясь разодрать ее в клочья. - Когда вопросы исчисляются суммами, у которых «нули» заменены символом бесконечность, многие ответы могут поразить самый циничный разум, - тяжеловесно парировала цикада. - Но это не решение одной кровожадной нации, это решение целой части вселенной, той которая нам известна. Вы наиболее отсталые, ваши личные моральные качества очень напомнили нам насекомых, и вселенной нужен был большой завод, нужен личный гараж под разные надобности, ангар сложных и вредных приборов, такая своего рода печень, чтобы быть фильтром прочей части мироздания. - Почему вы не оставили нас просто жить вокруг этих заводов и тому подобного? – прошипел я в крохотное синее отверстие. – Не объяснив это таким образом… Почему именно так? - Это не гуманно, - с хрустальной чистотой в голосе ответило насекомое. - Убить всех и все это гуманно? – голос мой, ничего не сказать, звенел. - Кто когда задумывался о братьях своих меньших, когда дело касалось высших мотивов… - тварь точно задремала, заговорив почти неразборчиво. - Ты же понимаешь, что массе даже планетарного масштаба всегда можно объяснить что угодно. Никто не думал о том, что шла речь о минимизации расходов, никто не подозревал, что опасение вызывает лишь сопротивление, способное стоить слишком дорого… Все полагали, что происходит чистка клочка полезной тверди от своего рода паразитов, опасных не только для собственной терры, но и потенциально для прочих разумов, которыми так густо населен этот бездонный мир… (добавить про убийства насекомых человеком и т.п.) - Нас было много, и каждый из нас был на что-то способен… - искренне возопил я. - Смешно, - парировало существо. – Вы же, к примеру, едите икру. Все и везде всегда относительно… И всему есть свои причины… Наше отношение к вам, как существам, в среднем живущим около шестидесяти лет, таково, каково и ваше по отношению к икре, которая живет несколько дней. Особи нашей расы существуют не менее семисот лет… Очень сильные гуннулы живут вплоть до тысячи лет. Поэтому у нас совершенно другая ментальность… Я отчасти понимаю, что ты имеешь в виду… но лишь отчасти… Так же как вы относитесь к мнению миллиона икринок… Чувствуете ли разницу между миллионом и миллиардом в данном случае? - Вы просто безумцы, масса межпланетных корпоративных безумцев… - Может и так, - торжественно скрипнул мой враг. - Я не пришел сюда называть вещи своими именами или даже пытаться определить правых и виноватых. Когда событие растянуто на сто и больше лет, едва ли возможно такое эмоциональное его восприятие. Как я уже объяснил, мной вообще движет усталость… И мне уже впрочем пора! Боюсь, мое долгое отсутствие может кто-нибудь увидеть… – существо вдруг перешло на странное повизгивание и вдруг вовсе уклонилось в непонятное. - Вам нужно будет вскоре отдать кое-что Аномалии… В ее пламени возможно будет растопить этот новый сгусток жизни… - Я не понимаю тебя… - в очередной раз признался я и схватился за шторку. - Главное, не глупи… просто отдай это ей, - уже мягко пропиликала цикада. -Тебе позволят жить, не сомневайся… тебе и ей, конечно. Я вижу это… Главное не навредите сами себе… - Если я так силен, - с вызовом вскричал я, сжимая пальцы в гудящий кулак. – Значит, мне не составит труда справиться с тобой. Значит ты не сильнее сотни собак, и я сумею вырвать тебе сердце… - я дернул синюю ткань, но цикада повисла на ней с другой стороны, не давая мне возможности схватиться с нею. - Моя раса умеет коротко глядеть в будущее, совсем коротко, но зато очень далеко, - заскрипела она свои мантры, колющиеся на множество шумных эхо. - Иногда я вижу вперед настолько, что далее уже нет ничего кроме вселенской тишины… И неизвестно, что будет причиной той самой тишины. И чья тишина наступит раньше… Сделай правильный выбор, мой человек… - Я убью тебя… - сумрачно дыхнул я в синее полотно и бросился сквозь него, пытаясь спеленать нечто. - Нет, - падая с унитаза, возразило существо. – Меня уже почти нет, - я рванул шторку так, что она оторвалась, я рухнул вместе с ней, нанося удара сквозь холодную ткань, но в итоге оказался один на полу, и даже крышка унитаза оказалась критично опущена. Я лежал на стеклянной крупе, и подомной вновь наметилась кровавая лужа. В тот же миг чья-то вкрадчивая рука пошевелила нехитрый механизм замка дверей в ванной, и в эти измененные четыре стены заглянул человеческий свет. - Дорогой? – изумленно спросила Алиса, внимательно изучая меня, лежащего на синем полотне, испещренного кровавыми разводами, среди пруда мелкого стекла, в котором массово проецировалась моя нездоровая личность. – С кем ты разговариваешь? Алиса не осталась довольна разбитым зеркалом, с которым у них установилась особая связь за недолгое время нашего тут присутствия. На следующий день в милой, когда-то чужой, а теперь ничейной квартире пропала горячая вода, а затем так же загадочно исчезло электричество. Я не рассказал Алисе об этом странном видении до определенного времени. Еще спустя день мы двинулись дальше вверх по безумной вертикали современного города. Всему этому оставалось совсем немного песка. 4. Рассвет лукаво выглянул из-за горизонта, ошпарив своими красками внушительный кусок земли, и мельком, вприпрыжку, пробежался по морщинистой ряби инфантильной воды. Подмигнул, чуть зависнув, после чего хлынул по миру, обрызгав вначале ноги, а затем стремительно облив в золотистые тона наши по весеннему белые тела. Утвердился первый день лета, необычно теплый, о чем было заранее разведано из достоверных источников. Царило очаровательное безмолвие, редкий погодный штиль, когда даже массе разных людей не казалось что нужно что-либо изменить. Роскошь этих утренних мгновений мы с Алисой восприняли полною грудью, уже к тому времени расположившись на бережку местного моря и пометив свою территорию крикливыми полотенцами. Мы внимательно наблюдали, как окружающая реальность из той, где единственным цветным фрагментом явился алый педикюр моей возлюбленной, до краев насытилась отчетливым цветом. От этих перемен по нашим телам проснулись и ожили все волоски от мала до велика, приподнялись и замаршировали вперемешку с аналогично многочисленной армией мурашек. Лежать было замечательно радостно, горизонтальное положение дарило потрясающую легкость, стоило закрыть глаза, как появлялось восторженное ощущение движения планеты, казалось, что все медленно и верно вращается по своей оси, а ухо слышало шум ветра в шапках далеких деревьев и скрип снега в другой точке мира. В такие мгновения формировалась непоколебимая, чуть наивная уверенность в незыблемости мироздания, все виделось вечным, постоянным и подсвеченным красотой и добром. - Как славно… - протянула Алиса, когда рассвет стал ослепительным и роскошным. Рыжее золото оттенило густую чернь, набирая солнечную силу с каждой секундой, воцарилась сплошная жизненная пауза, и вне времени было пребывание на берегу и победа света над мраком. Алиса была в купальнике в серую полоску, символизирующую тюремную робу, те же расцветки были на моих трусах, при этом ткани в этих предметах было немного. В них рекомендовалось встречать рассвет, нас позабавило это в магазине после того, как мы встретились после работы, сняв с рук браслеты, охраняющие нас друг от друга. Теперь мы вновь ощутили своеобразный ракурс идеи, иногда переглядываясь, улыбаясь и действительно напоминая двух сбежавших к морю заключенных. Кроме полотенец еще были две книги о разном, кокосовое масло для загара, сицилийское вино и березовый сок. Вино пока скучало в песке, и особую популярность в тот момент показывал последний напиток, что легкостью своей омывал поразительную негу голов и романтичную роскошь картинки. Под ним все было очень и очень прозрачно. Не было ни ветра, ни прочих крайностей, клокочущее безмолвие заполнило собой все щели и впадины приятной видимости, в его розовом масле все грезилось совершенным. - Правда, - подтвердил я, - может натереть тебя маслом? - Мне кажется, - ответила она, щурясь и закидывая голову, - еще рано… солнца мало еще… оно только претерпевает рождение… хотя… наверное, это будет приятно, а рассвет подожжет мою кожу тем самым глянцевым огнем… Но вначале давай опробуем вино… Какая это была хорошая идея - пойти сюда… С неповторимой легкостью я занялся бутылкой, непринужденными движениями оспорив пробку, и ювелирным кивком зеленого тела одинаково наполнил наши бокалы, прятавшиеся в бумажном пакете. - За роскошь мгновения, - мигом придумал я тост, с обожанием разглядывая ее от мерцающих глаз до розовых пят. – А кто-то хотел банально спать… - бокалы дружелюбно коснулись, почти не оставив звука. Было примерно шесть утра, дышалось полной грудью, и мир был исполнен теплой истомы. У нас в ногах прижалась крепко к песку безмолвная и серьезная шахматная доска, фигуры на ней пока разминались каждая на своей изначальной клетке. Мы выпили по бархатному глотку, после чего Алиса вдруг произнесла: - е2-е4. В цвете агрессивного апельсина, которым воспользовалось утро, игра выглядела очень важной, хотя никто из нас не боялся проиграть. - е7-е5, - лениво протянул я печальную маленькую пешку на глянцевый квадрат иного местожительства. Алиса задумалась, потягивая вино и отвернувшись от шахмат. - Мне сегодня позвонил старый друг, - мечтательно утопая взглядом в рассвете, сказал я. – Он задал мне один интересный вопрос… - я выдержал паузу, продолжая купаться в свете, одновременно раскаленном и холодном. - Какой же… - точно и не спросила Алиса, медленно моргая взглядом в том самом нигде. Пауза ее была короткой, но внимательной, а белый конь в тот момент вкрадчиво перебрался с g1 на f3. - Он рассказал о девушке, - отозвался я тоже спустя паузу, недлинную, но щекотную. – С которой они недавно познакомились… Он спросил меня о том, стоит ли ему расслабиться и отдаться течению чувств вновь. Он боялся, так как недавно закончил сложные отношения, которые изначально так же выросли в большое дерево из маленького зерна. Он мучился тогда, он страдал, он с трудом накрыл плитой иных событий ту самую одержимость… - Одержимость… - повторила с той же интонацией Алиса, теперь зачарованно вглядываясь в меня. Она полулежала, и рассвет, брызжа солнцем, оттенял ее лицо, не позволяя мне разглядеть его, как можно, внимательно. - Одержимость другим человеком… - подтвердил я, дотрагиваясь своим бокалом до ее почти не слышно, но в кромешной тишине этот скромный звук показался насыщенным и ярким. – b8! – черный конь воинственно скакнул вперед, защищая кроткую пешку е5. - И что ты посоветовал ему? – заглянула она мне в самую душу своим основательным взглядом. - Я посоветовал ему облить себя бензином и поджечь… - с расстановкой дал определение я. – И гореть долго и яростно… и сгореть дотла… - улыбка моя, наверное, было страшноватой. – Сказал, что не надо бояться… Лучше сгореть за несколько дней, чем тлеть целую жизнь… - Еще месяц назад ты так не думал… - заметила Алиса, тонким пальчиками утянув мраморного слона с f1 на с4. - Он тоже так сказал… - И ты так говорил… - Да, именно, - согласился я, перебрасывая десант в виде черного слона с f8 на с5. – Но сейчас… Я давно не любил, давно не привязывался. Я хочу утонуть, хочу разбиться на осколки. Или в щепу… Иначе все слишком пресно. Хочу… Сгореть дотла… - в тот же момент белые произвели рокировку. - Не нужно, - очень ласково улыбнулась Алиса и вдруг поднялась на ноги. – Нужно остудить тебя, а то ведь и в самом деле сгоришь… - она потянула меня в сторону водной глади, все еще подкрашенной огнем, но уже дружелюбной. Синхронно и держа друг друга кончиками пальцев за кончики пальцев, я ладонью открытой вверх, она ладонью – вниз, мы вошли в словно раскаленное озеро, которое – супротив – оказалось протяжно-холодным, страстно обхватив нас за икры. Звук плавящейся неги встряхнул наши голосовые связки, мы двинулись дальше, слезящимися глазами глядя на то, как уже несомненно и во главе несчетного светлого войска явилось его величество. Ласковый холод поплыл выше, и спустя мгновение мы томно вздохнули, оказавшись в воде уже по пояс, и не теряя каждый своих кончиков пальцев. - Как хорошо… - прокатилась с шумом состава короткая фраза, пущенная кем-то из нас. В тот самый момент солнце странно погасло, произошел щелчок, который наши герои отчетливо услышали, расплескалась египетская тьма, после которой так же быстро, спустя несколько ленивых секунд, вновь всполохнул прежний вид. Только кончики пальцев мои были пусты. Алисы не было вокруг, я жалко задергался, чувствуя, как жидкий холод стал чужим и невыносимым. В тот момент горячие мокрые руки обняли меня сзади, весом тела заставив плавно погрузиться в воду по шею. Стало неповторимо уютно, гибкие ноги легко оплели мои напряженное туловище, которое в ту же секунду принялось таять. - Потерял меня?.. – раскатисто обволокло мои уши вопросом. - Да… - улыбаясь рассвету не менее ярко, ответил я. - Испугался?.. - И это тоже… - я сделал короткий шаг вперед и чуть наклонился. Очень медленно мы поплыли, я исполняя роль плота, а она помогая мне ногами, что покинули мои бедра и мелко задрожали где-то за нами. - Что это было?.. – спросил я в какой-то момент, начав уставать. - Затмение… - предположила Алиса и соскользнула влево с моих плеч. Размеренно мы погребли вперед к распаляющемуся солнцу, его цвета становились все сильнее и пламеннее, вскоре вода перестала казаться глянцевой, и я стал различать собственные руки и ноги. Подавая пример, мы завалились на спину, мерно покачиваясь в водном спокойствии и наблюдая, как наливается ранней спелостью лазурное небо, открывая в теле собственной громады массивные фигуры окладистых облаков. Робкий всплеск рядом привлек наше внимание. Мы синхронно вернулись к положению взглядов вниз, и, фланируя в обходительной гидросфере, сдвинули веки в область любопытной динамики. Что-то юрко чиркнуло по воде уже на порядок правее, мы поплыли глазами туда, и успели заметить светлое тело с прозрачным плавником, стремглав вильнувшее вглубь, а оттуда вновь на поверхность в занятном высоком прыжке. - Дельфин… - ахнул я. – Или не дельфин? - Дельфин… - подтвердила Алиса. – Надеюсь не самоубийца… Но наш новый друг не походил на депрессивного, он лихо выписал еще один воздушный вензель, гибко вспорхнув и аккуратно приземлившись в дружелюбное тело собственной среды. Его зубастая морда при этом не выглядела хищной, и казалось, что он широко улыбался нам, подсматривая краем глаза. - Я не слышал, чтобы они были здесь… - пленено таращась и улыбаясь ему в ответ, выдохнул я. – И он странный… - Они вообще странные эти дельфины… - отозвалась Алиса, ища взглядом полупрозрачное тело, вновь спрятавшееся во вкрадчивой дрожи воды. – Зачем они убивают себя?.. - Я о другом… Он - розовый! Алиса широко распахнула глаза и рот, и зачихала водой, сообразив, что так оно и есть. - Но так не бывает… - выдохнула и вздохнула она, наконец. В то время проворный обитатель вод мелькнул между нами, взбив хвостом было сгустившуюся гладь и вновь на мгновение покорив теплый воздух. Мы попробовали изловить животное за добрый плавник, но оно двигалось слишком быстро, отчего мы ловко поймали сплетения пальцев друг друга. - Бывает… - сказал я, с любовью глядя на Алису. – Но очень-очень редко, я слышал, что когда видишь розового дельфина, нужно загадать желание… - я улыбнулся в ответ на ее улыбку. – И я загадал… - движение телом бросило мои губы к ее лицу, открыв сезон сладостного летнего поцелуя, когда губы принимают обратную форму второй стороны, создавая единение, полное внутренней и внешней гармонии. - Что именно?.. – глаза моей женщины полыхнули любопытством, поджигая мерно тлеющие цветы страсти, после того, как нехотя наши губы сквозь карамельный щелчок разошлись. - Скажу… - протянул я в ответ, и в тот момент дельфин пронесся над нами, мастерски вильнув штопором, и с брызгами уложился в просторный футляр утреннего моря. – Когда исполнится… Игры с самым добрым в мире животным продолжились еще в течение десяти минут, за это время он лишь раз дался нам в неспокойные руки, позволив недолго повисеть на его щетинистом плавнике, после чего юркнул вглубь, вновь оставив нас в объятиях друг друга. Через некоторое время, чуть подержась в стороне, прыгнув еще пару раз, мелькнув чуть дальше, потом чуть ближе, так же неожиданно и из ниоткуда, как появился, дельфин, по всей видимости, отправился в прочие воды, так как славное мельтешение его прекратилось. Мы недолго подождали его возвращения, пока не проявились рука под руку идущие усталость и холод, в единении с этим фактом, мы отвернулись от уже чуть поднявшегося над землей солнца и погребли назад. Держась за руки, мы вышли на берег, с удовольствием ступая по приветливой земле, щурясь от пережитого волшебства, вплетая пальцы друг в друга и не будучи в силах почувствовать и достичь еще более надежной связи наших душ и сердец. В такие моменты нет предельной силы объятий, нет пресыщенной ярости поцелуев, именно тогда-то и невозможно почувствовать нужное количество соли для определенного блюда. - Ты рассказывал о себе… - то ли утверждая, то ли спрашивая, сказала Алиса, отстранившись наконец, и выкручивая веревкой тяжесть мокрых волос. - Когда?.. – вскинул я влажные брови, глядя в картинную равномерность ее плеч и позвонков, в родственность спинных ямок и развитых икр. - Когда говорил про друга… - Алиса резво повернулась ко мне лицом, задорно ловя глазами мой заячий в тот момент взгляд. Я не подтвердил и не опровергнул, в общих чертах ее высказывания были более чем справедливы. Я налил нам еще вина в большие размашистые бокалы, в которых было больше стекла нежели вина, и осторожно вложил один в ее скользкие пальцы. Мы мягко и медленно тронули губами хрупкую красную гладь. Алиса не смотрела на меня, хотя тогда мне хотелось этого больше, чем чего бы то ни было. Зато я пил ее профиль, пил залпом и запоем, шевелил ноздрями, ища ее запахи, и сердце больно билось в моей прозрачной груди. Затем чёрный конь перебрался с g8 на f6, нападая на растерянную пешку е4. - Странно, - при этом произнес я, ловя подсознанием что-то, что невозможно в принципе уловить. – Я могу поклясться, что у тебя… что у тебя был другой цвет… глаз… полчаса назад, - что-то возможное быть лишь на уровне кончиков пальцев. - Ты шутишь?.. – Алиса заставила этот мир дрогнуть посредством собственных ресниц. – Как может быть такое? – в добром взгляде ее дрогнуло удивление и словно немного обиды. Белая ладья дерзко метнулась с f1 на е1, защищая несчастную пешку. - Извини… - я виновато улыбнулся. – Это все, мне кажется, сицилийское вино… Надо было пить березовый сок… - и вновь рокировка, только уже черными. - Они по-своему похожи, - вязко улыбнулась моя прекрасная женщина, немного откидывая лицо. – Каждый прекрасен по-своему… В каждом есть сосредоточение своей собственной нежности и тепла, - в сопровождении этой коварной улыбки белая пешка храбро шагнула с с2 на с3. - Солнце набирает свою силу… - оглянулся я в сторону выросшего из-за края земли светила, – е7! – мой могущественный ферзь вплотную приблизился к чужой армии, свирепо заглядывая ей в уголки глаз. – Может натереть тебя маслом все-таки? - Теперь самое время… - лукаво стрельнула Алиса в мою сторону из-под сильных ресниц. Нежный позвоночник ее изящно перебросил филигранное тело на тугие кости ребер, обнажив моему взгляду эстетические виды, от которых флакон масла сам запрыгнул в задымившиеся ладони. Длинные пальчики Алисы тем временем оплели высокую ножку бокала и потянули кровавую жидкость к рельефным губам. Мир сочился удовольствием и красотой. Первый раз собаки напали на нас так же с рассветом, они наплыли темной силой, неумолимо материализовавшись костлявой дюжиной, когда мы молчаливо сидели на рыжем клочке берега подле ржавой воды, что почти не двигалась в глубоком апокалипсическом обмороке. Их разгневанные пенистые морды не оставили места иллюзиям, прижатые уши стыдились планируемого, но голод глушил любые попытки этих тварей одуматься. Я спешно поднялся на ноги, впившись пальцами в холодную рукоятку ножа, Алиса что-то жалобно пискнула у меня за спиной. Мы не стали переглядываться с животными, коренастый рыжий вожак адским пламенем бросился в мою сторону, провоцируя псиную свору и оскалив всю острую красоту длинной челюсти. Адреналин распахнул мои плечи, зрачки расширились, а рот издал сатанический рык, который на долю секунды сплющил звериную решимость голодного пса, что позволило мне окаменевшими пальцами перехватить его подлое ухо и перерезать сильное горло почти полностью. Другая седая пасть клацнула воздух почти у меня в волосах, я сумел отшвырнуть мускулистое тело левой рукой, рассекая ножом поперек голову третьего зверя. В тот момент безумная боль охватила мою голень и плечо, я злобно ткнул туда по разу ножом, после чего бородатая дворняга с воем обратилась в бегство, а сажная шавка в ногах, изловленная за красные уши, чудовищным броском оказалась закинута далеко в море. Почти одновременно я отпрыгнул назад, оттесняя своим телом Алису ближе к воде, где она была более защищена, а я тем самым сумел вновь избежать кривых отчетливо желтых зубов седого полуволка. Нож попытался поймать его прыть на свое отрезвляющее острие, но старик метнулся в сторону, позволяя более молодым разобраться со мной, что они честно попробовали сделать. Странная обжигающая сила тем временем застлала мой разум и мышцы, в секунду в собственной голове я одержал волевую победу, поверив в которую, глубоким ударом обутой ноги сокрушил еще одну плоскую голову о песок, а левой рукой располосовал самого крупного черного пса с красными глазами от них до самого хвоста. Псы помельче откатились чуть назад, и занялись раскатным озлобленным лаем, выражавшим их недовольство ситуацией. Поверженные враги оглушительно сокрушались моему неистовству, предавая всей этой картине шизофренический оттенок. К атаке по-прежнему готовился седой зверь и еще один остроносый тонконогий пес, агатовых цветов с печеными яблоками по бокам и на груди. Одномоментно они бросились в мою сторону с демонической скоростью, клацая челюстями и метясь мне в горло, но каждая была изловлена в том самом роковом полете, который в итоге сложился их смертью от острого взмаха руки. Седой, уже раненый, попытался ускользнуть, но его смерть была политической, посему я настиг хрипящее тело и перебил ему сонную артерию. Все получилось слишком легко, и я даже не удивился когда, обернувшись, увидел Алису по колено в воде и тусклое тело сажной шавки, дрожащее на волнах. С тех пор иногда собаки напади на нас, это происходило не очень часто, и с поразительной ловкостью и переменным успехом мы расправлялись с этим неожиданным врагом. Смущало другое: вначале их были десятки, потом этих десятков стало слишком много, и иногда клыкастая масса уже исчислялась сотнями. Спустя несколько яростных стычек, тело мое, и руки, и ноги, и даже шея в двух местах наполнились зловещими рисунками кривых шрамов, несколько их братьев пришлось и на Алису, но заживали мы так же необъяснимо быстро. В обломках одного из городов я нашел два длинных тонких стальных прута, к которым сумел приспособить острые, как бритва, лезвия. Это первобытное оружие неустанно пило кровь обезумевших животных, пока они наконец не поняли, что их численное превосходство напрямую связано даже с гипотетическим предположением победы животных. Атаки сократились, враги наши копили силы. - Кажется все, дорогой, - промурлыкала Алиса, двигая высокую статную фигуру в самое сердце моих территорий. Ферзь вынес за пределы доски пешку f2, и я сдался, точнее – проиграл, так как спасаться черному королю было уже не куда. 5. Я помнил всегда очень красочно наше знакомство с Алисой. Оно произошло в одном из многочисленных одинаковых баров, куда вошли мы уже без будничных браслетов на наших кистях, без которых описание современной работы было бы не полным. До этой встречи знакомых профилей, что слегка дрогнули в сторону друг другу, точно и не заметив каждый прочего, мы краем глаз виделись несколько раз сквозь стекло параллельных коридоров, эскалаторной лентой тянущих нас каждого к чужой цели. В то время я уже старательно смаковал второе ржавое виски, поглядывая в лаковую столешницу, где чуть другой, более вытянутый, но помаргивал самому себе именно я. Алиса заказала березовый сок, зайдя по левую руку слегка поодаль. Я не ведал, что подобное можно заказывать в барах, в частности в этом. Я немного потаращился в ее профиль, надеясь спровоцировать, таким образом, взгляд и сделать из него какие-либо выводы и наметить возможные варианты поступков. Но Алиса хрупким телом была здесь, а мысленно пребывала где-то совсем не близко. - У вас замечательный нос… - сказал я тогда, достаточно громко и словно не собираясь. И действительно в этих нескольких линиях было что-то гордое и женственное до боли, и пусть правильным его назвать было трудно, но дыхание мое перехватило. - Вы находите?.. – помолчав, словно не услышав, отозвалась тогда еще незнакомая девушка, наблюдая, как растет жидкость в ее шестиугольной стакане. Столь точечный комплимент не проявил ее удивления, но внимание определенно привлек. - Нахожу… - продолжил я, поворачиваясь уже всем телом вслед взгляду, нагло копошащемуся в пределах ее личности. - Я думала его исправить… - она упрямо не смотрела в мою сторону. - Не нужно… - мягко прокомментировал я. – Тем самым вы испортите все. И вы будете уже не вы… Алиса сделала очень медленный глоток, и в нем мне померещилось много театра. Казалось, она прекратила при этом общение и начала сомневаться, не стоит ли ей пойти за круглый столик. - И много вы хотите в себе исправить? – виски подталкивало меня в виски, хотя современный мужской инфантилизм остервенело отжимал в сторону голову и речь. - Не много… - сказала Алиса, и первый раз посмотрела на меня. – Но кое-что, да… Женщина всегда хочет в себе исправить что-то… - Мне кажется, в случае женщины это процесс бесконечный… - выдал я тогда, и наши взгляды встретились. В них было понимание и тепло, толика заинтересованности и анализа. Но на этом взгляде память моя беспомощно пожимала плечами. В обширном океане воспоминаний плескались только лишь эти пять минут из того времени начала начал. Помнились еще два коротких диалога, даже несколько реплик по поводу двух иных тем: - Почему в нашу первую встречу, ты не ухаживал за мной так? - спросила она как-то, кутаясь в плед где-то в современных субтропиках, когда вокруг безжалостно буйствовал тропический дождь, - и я сама ходила себе за пледом и сигаретами? – тогда она еще курила. Мы были мокрые всецело и пили тогда алкогольные коктейли ядовитых цветов. Это была многоэтажная беседка, воздвигнутая из материалов под дерево, высоко простирающаяся к палящему солнцу и доброй луне. Беседка, расположенная очень далеко от нашего отеля, которая по странной причине принадлежала пляжному ресторану, а тот в свою очередь не слишком рано закрылся в ту ночь. Мы безуспешно прятались от тропического дождя на самом верхнем ее этаже. - Я отдыхал, - мерцая влюбленным глазом, откликнулся я, - потому что знал, что вскоре не смогу уже сделать так, будучи регулярно занят твоим пледом и сигаретами… - и дождь копошился у меня в волосах. И еще: - Я буду носить самые короткие вещи из всего моего гардероба… - счастливо улыбаясь, заявила мне Алиса, стоя босая над поверженным чемоданом с цветными лепестками различных тканей, распустившихся из его кожаного чрева. - А что буду носить я? – с улыбкой тени спросил я, вороша мятые майки. - А ты будешь носить мне коктейли… И наш совместный смех тем словам, формирующий сладкую музыку того времени. Это было крохотное бунгало за 5 часов дрожи современного «Боинга» в беспокойном облачном нигде от наших родных мест, затерянное в пальмовых и цветочных рощах и подоткнутое с одной стороны водной гладью небесной голубизны. Мне вспомнился еще один эпизод: После чудесного приобретения ионизаторов, в течение месяца мы поднимались вверх по заданной линии нашего родного города, пытаясь оставить внизу и воспоминания об этом и познать, что же влекло сильных мира сего туда – ввысь. Оказалось все тоже самое, только иных форм, размеров, вкусов и образов. Итогом социальному альпинизму стала скука по поводу пресности освоения подобных открытий, и мы перестали красться в небо, на неделю успокоившись в холодных цветов кондоминиуме, полного прямых линий и тонированного стекла. К тому времени мы основательно устали, и крепко заснули сперва вместе, потом по раздельности, потом снова вместе. Через некоторое время я проснулся, сквозь дрему испугавшись шума обычного дождя, который вдруг ожил в этом мертвом мире, начав вкрадчиво скрестись в оконную стену. - Хочу дождь, - сказала вдруг Алиса сквозь сон, нагая и будучи частично в фиолетовой простыне. Я усмехнулся, поднялся на ноги и припал к окну, наблюдая рисунки явления на гладкой материи, стремясь взглядом вниз, где – многоуровневый – имел место быть слепок привычной жизни. Или, по крайней мере, ее декораций. - Хочу дождь… - без толики каприза повторила Алиса, улыбаясь чему-то во сне. Чтобы он все смыл… - она почти смеялась и крепко спала. – Такой, чтобы машины плакали от страха… - в ту секунду она погрустнела, и я испугался этого контраста больше, чем молнии и грома вместе. Молния сверкнула совсем рядом, заставив меня вздрогнуть, сразу следом отвесил тяжелую пощечину длинному зданию нешуточный гром. Откуда-то донеслись крики сигнализаций современных машин, тех самых, что тогда уже умели летать. Я слегка надавил на окно, пуская влажный воздух внутрь, фиксируя бисер капелек на тонком стекле, ловя на кончики пальцев и голые плечи ласковые иглы старого друга, который пришел в этот самый последний раз. Я не знал тогда этого, но мне стало обжигающе хорошо, состояние «не по себе», что было основным все недавнее время, вдруг мелко рассыпалось в пыль. Я оглянулся за спину, но Алиса по-прежнему спала, чуть изменив положение, слегка улыбаясь во сне, видимо, в ее грезах так же трогательно шел дождь, смывая всякую скверну. Еще один шлепок грома по бренной земле вызвал очередной всплеск криков разноцветных машин, в раз лишенных хозяев и превратившихся в бездушные куски металла. Это тоже был их последний плач, с тех пор я ни разу более не слышал, как в таковой массе жалобно кричали приборы, которым более не кому было служить. В том была их трагедия, в том была трагедия всей земли. Множество предметов утратило причинную связь в связи с исчезновением человека, чудовищная скука сковала все и вся. Я вжал послушное стекло назад в его пластиковую раму, механические вопли отдалились, и с наслаждением я вернулся в фиолетовые простыни, собираясь провести в них большую часть своей жизни, тогда еще не представляя, какой длинной окажется мое бытие. Все эти перечисленные данности по порядку вспомнились мне после еще одного события, что произошло в настоящее время и несколько выбило меня из равновесия последующим его обсуждением. Это случилось недалеко от Воды, так мы называли иногда появляющуюся в поле зрения и ног рудиментную и бескрайнюю водную гладь, что простиралась дальше возможностей глаз, но встречалась сходно все реже, из чего нами был сделан вывод, что и оная из сфер стремительно тает. - Я защищу тебя… - сказал я тогда. - Ты не сможешь… - ответила мне Алиса, и лицо ее горело ядовитой враждебностью. Отчетливые пятна на щеках были сиреневыми, губы дрожали в скрытой истерике. Мы нашли в нашей каменной пустыне еще один прибор: серебристую узловатую улитку, что медленно волочилась вперед к неведомой цели, периодически оставляя за собой тщедушное крохотное тельце, наделенное хвостом, слеповатыми глазками и на глазах растущими зубами. Данная машина произрастала звеньями из одного в другое, местами расширяясь, издавала иногда шипящие звуки, странно щелкала и продолжала разматывать свой медленный неведомый путь. То были новорожденные щенки, почти сразу же злые, тускло мерцающие своими безумными глазами нам вслед, с немым предложением удалиться подальше, пока их взросление только наметилось. - Думай о хорошем, - сказал я за минуту до тех слов. - Я думаю о будущем, и когда-нибудь это произойдет, - процедила Алиса сквозь зубы, избегая моих глаз. – Они доберутся до нас… Последние несколько дней она была странной: выкурила все оставшиеся сигареты в последней пачке этого мира и выпила все оставшееся виски, формулы которого никто из нас и не знал никогда. Этот несчастный мир осиротел вновь. Диалоги наши были рваными, почти бессвязными, что даже стало причиной моего беспокойства, так как темы обсуждения обычно находилось легко. Я старался не перечить ей, видя зловещее спокойствие, что в болезненных объятиях с возбуждением, играло странные игры с большими взглядами моей маленькой девочки, ее кривыми сегодня улыбками, словно чужими сарказмом и яростью. - Мы найдем такое место, где они нас не достанут, - еще чуть ранее произнес я, пытаясь как-то участвовать в общих психических декорациях. - Тогда они вызовут камертон, и разрушат это место. А даже если бы и так, - с вызовом выпалила Алиса, в то мгновение пристально глядя мне в переносицу, - то как бы высоко не было то место, вскоре они уже смогут встать друг на друга и все равно доберутся до нас. Последняя стопка ржавого виски впорхнула в замечательный внутренний мир моей женщины, расширяя ее непослушные зрачки и встряхивая сложную систему внутренних ценностей. Я в тот момент с усилием уронил тяжелый бритвенный прут на тонкую часть техноулитки, с удовлетворением перерубив ее особенно ритмичную часть, после чего странная сущность под хрип собственных шестеренок просто так умерла, замерев без движения. - Они потом вырастут и придут за нами, - объяснял я изумленному взгляду Алисы, что смотрела на меня так, словно впервые видела. – Ты же понимаешь… - мое оружие готовилось над почти мультипликационным телом новорожденного будущего зверя. - Ну и пусть, от этого их все равно не станет меньше… - запальчиво парировала она еще раньше, точно не понимала вообще и закрыла собой красноглазое существо. - Когда-нибудь их станет так много, что они смогут одолеть нас только по причине своего количества… - столь тяжеловесное противоречие вскружило мне голову, и я даже не нашелся что ответить. А после сказал то, что сказал, и где было больше риторики, но не по причине отсутствия плана и веры, а по причине замкнутости всего диалога. - Не надо, - с глухой уверенностью процедила Алиса в самом начале. – Они еще маленькие… Мы долго смотрели в глаза друг другу, пытаясь найти точки соприкосновения, после чего, пожав плечами, я отошел в сторону, взгромоздив прут на плечи. - Мы сильнее, чем ты думаешь… - пережевывая в голове тот самый странный разговор, сказал я, пытаясь чуть уклонить тему в менее категоричные воды, а кроме того как-то донести до нее чувство защищенности, вдруг и непонятно утраченное. – Даже сильнее, чем ты можешь себе представить… - в тот момент щенок укусил Алису за палец, отчего глаза ее густо наполнились слезами, но рот не издал ни звука. – Помнишь место, где мы были несколько дней, когда еще был город, когда я разбил зеркало в ванной? – я сделал вид, что не заметил этого. - Ты помнишь? – разочарованная моя женщина отошла от щенка и присела на гладкой полоске бетонного пляжа. - Да… - отрешенно подтвердила Алиса. – Помню что-то такое… - Там я общался с кем-то… - голос мой дрогнул, я пытался подобрать слова. – Или чем-то… Одним словом, там было существо, оно напоминало большое насекомое. Богомола или медведку… - мне показалось смешным то, что произносили мои губы, и я улыбнулся. – Помнишь, наше с тобой удивление, когда мы перестали есть и пить… А потом спать… И как легко мне было управляться с прутом, когда на нас нападали. Так вот это нечто… Оно много чего рассказало, про что я не говорил тебе… потому что… - Алиса была мрачнее ночи, цвет глаз ее вдруг стал непроглядно-черным… - это требовалось осмыслить… Оно сказало, что чем меньше людей остается на земле, тем сильнее становятся те, кто выжил. А еще растения… - мне снова показалось забавным то, что я говорил. - Так что к тому времени, когда псы смогут встать друг на друга и достать нас, мы будем почти богами… Нас будет очень не просто убить… Рот Алисы зашевелился, но слова прозвучали почти через минуту, и это были не те слова, которые я ждал: - Ты сумасшедший, я всегда это знала, - холодным голосом резюмировала моя женщина. – Я еще тогда это поняла, когда ты убил того, с кем я была, и увел меня за собой, чтобы триста лет водить по пустыне… В тот же момент, когда разум мой убедился, что слух его не обманывает, нервная система вскипела до критической точки и запустила по телу адреналиновый рой, что отсек возможности рассуждать, рассматривать под другим ракурсом и прочие полезные функции, заполнив образовавшиеся пустоты раскаленным до бели гневом. Я полоснул взглядом по недоброму лицу Алисы, губы мои исчезли, а ноздри распахнулись, ошпаренные яростью. Я слышал уже эту интерпретацию той старой истории, однако, никогда она не звучала столь серьезно, отчего мне вдруг стало страшно: как выяснялось, моя женщина в нее верила. Стало весьма осязаемо до того самого шага, за которым неутомимым огнем полыхает кудесница ненависть, способная спалить любые самые современные мосты и сожрать все, после чего успокоиться лишь и, погибнув, вновь оставить место любовной искре, способной медленно, но снова затеять тот самый ласковый треск суховатых эмоций. - Все было именно так, да?.. – переспросил я очень тихо, но она услышала, так как глаза ее вдруг прояснились, и можно стало разглядеть их цвет. Она не ответила, уводя лицо в сторону и демонстрируя мне свой славный профиль. Что-то чужое вдруг открылось мне в любимой внешности, чертах, и начало казаться, что в душу прокрался кто-то другой, одетый в те самые одежды, с тем же цветом кожи и очень похожий, но чужой. Ледяными мыслями я хлестал отварное мясо нашего союза, объем всего совместно накопленного багажа, иначе открывал все многочисленные общие двери. Ненависть зародилась из самой любви, в нее же потом, утомившись, ушла. Я медленно зашел за спину Алисы и отдалился метров на десять. Там на моем пути обнаружился первый камень за все это расстояние, он был соблазнительно увесист и пришелся точно по размеру пальцев. Медленно, и с расстановкой я опустился на колени, держа булыжник перед собой и внимательно его разглядывая. Затем рука раскрылась в резком движении, и ионизатор жалобно хрустнул, запустив множество ветвистых трещинок, а еще один удар проломил его насквозь, и мне достался ощутимый лязг в скулу. Схватив за края пролома обеими руками, в мгновение я разорвал прибор на куски, высвободив дымящуюся голову из длительного плена сферы, еще один рывок привел к смерти кожаного воротника. Это меня успокоило, таинственная уверенность отхлынула от рассудка и разлилась по всему телу, когда я поднялся на ноги и пошел навстречу Алисе. Бескрайний океан кислорода ворвался в мой внутренний мир, распахнув что-то объемное в груди, словно парус. Еще один вздох и я неожиданно подпрыгнул на месте, точно собравшийся взлететь дирижабль. Она с ужасом смотрела на меня, дрожа на своих тоненьких ножках, она что-то хотела сказать, но просто забыла, каким образом это делается. - Зачем?! – наконец выдавила она не своим голосом. - Я докажу тебе… - расслабленно выдал ей я, приближаясь и прислушиваясь к легкому опьянению, что вдруг народилось в космосе клеток, превратив кровь в вату и замедлив все в разы. - Что докажу?! – разъяренно вскричала Алиса, рассыпаясь хрустальной, удивительно крупной слезой. – Что ты можешь доказать мне таким образом? - Что мы будем жить вечно… - выдохнул я, захлебываясь в глотках жизни, что насильно распахнули рот и стремились вновь сплавить меня с этой реальностью. - Нельзя так… нельзя так... Представь, - часто заговорила моя женщина. – Если бы мы потерялись. Просто проснулись и оказались врозь. В какую сторону бежать, где искать, и не будет ли выбранный путь отдалять тебя с каждым шагом… Я боюсь… Провести еще триста лет в поисках… Тебя! – взвизгнула одна последним словом. - Тяжелые мысли приходят тебе сегодня… - изрек я в ответ, в то время как ее вязкая хандра вцепилась мне в плечи и потянула вниз. - Правильным, наверное, будет выбрать первое попавшееся тебе по пути место… - продолжала Алиса уже негромко, точно не слыша меня и рассуждая сама с собой. – Которое будет отличаться от других… Некое место, мимо которого человек не сможет пройти… Он в любом случае подойдет, чтобы посмотреть… - взгляд ее тем временем плавал где-то за мной. Из последних сил, я успел обнять Алису за талию, пытаясь передать ей мою уверенность, но ноги внезапно пропали из поля зрения чувств, а в то же мгновение лихорадочный страх начал нервно хихикать в рассудке, раскачивая его непрочное дерево. Почти плашмя я упал на суровый бетон, сотрясая развесистое здание моего внутреннего мира, увлекая за собой и Алису, что пронзительно кричала что-то, которое я уже не был способен связать в одно целое и мучительно понимал фразами: - Ты хочешь оставить меня одну… - этот вопль я слышал несколько издали, хотя все еще чувствовал ее горячее дыхание на своем лице. – Дурак! Ты не можешь… Кто ты, кем ты себя вообразил?! Проснись!.. Говори… просто слова… - хохот страха и крики Алисы вместе составляли острую какофонию, которую я понимал не слухом, а окончаниями, и оттого виски мои отчетливо пульсировали. – Со мной… Не молчи… Последним ощущением пришла тревога, с размаху она разбила мой мозг на осколки, что разрозненно пытались еще управлять хаотичными мыслями, содержание которых было притом одинаково. Ощущение непоправимой ошибки раскаленным металлом выжгло мне разум, холодными пальцами я пытался нащупать Алису, но чувствуя ее рядом, тем не менее, я не находил любимого тела. Где-то совсем далеко, каким-то краем сознания, я распознал холодную соль собственной слезы, набухшую на мгновение, чтобы тут же быть смытой жгучей щелочью еще одних слез, более щедрых, нежели те, на которые мог способен быть я. Предпоследняя мысль оказалась: «…как же могу я их чувствовать, она же…» А потом густой прямоугольник темноты размазался о мою грудь и взгляд, я умер, и с этой мыслью под руки во тьму ушли чудовищная тревога и пронзительное одиночество. 6. Я телесной кляксой разложился на клочке асфальта, вкрапившегося в бетонную повсеместность нарядной заплаткой. Чуть впереди разметались Воды, серые, обширные и без эмоций, они точно продолжали собой неуютное тело тверди, подпирая собой горизонт и царапая небо. Пробуждение было сравнимо с истерикой, я подпрыгнул всем телом, как лежал, стоило мне только сообразить, что я еще способен соображать. Голова, потухшая с мыслью о том, что «я ошибся» и «ничего больше не будет», очумело задергалась на своей шее, с наслаждением вбирая всеми органами чувств подлинную истому окружения. Перебравшись со спины на задницу, я на всякий случай потрогал камень, пощупал лицо, стряхнув с него прозрачные крошки пластика, затем перебрался на полусогнутые, пока ровно секунду мне казалось, что земля стремительно вертится, и я лечу вместе с ней. Ловя скользкое равновесие, я сделал шаг вперед, учащенно дыша, когда под ногами раздался хруст. Передо мной, разделенный на куски и осколки, прозрачный и мерцающий на солнце, лежал еще один истерзанный ионизатор. На губах тем временем застыл странный привкус металла, почему-то я сразу уверился, что это был именно он. Алисы нигде не было видно, обеспокоенно я забегал на месте, пытаясь разглядеть где-либо что-нибудь, напоминающее ее силуэт или образ. Расширение зоны поиска так же не принесло результатов: моя женщина исчезла, аналогично разбив свой ионизатор, и прихватив с собой все наши вещи, вместе с их вместилищем – коляской. Отсутствие тела выглядело слабым утешением, я прогулялся во все четыре стороны, насколько хватило нервов, после чего вновь вернулся к пластиковому крошеву, которое столько времени прожило на моих и ее плечах. Тогда я заметил то, что не увидел сразу: прямо вдоль каменного берега, на самом его идеальном месте, была аккуратно начертана метровая стрелка, указывающая метко на запад. Исполненная мелом, несомненно, она принадлежала руке Алисы. Мы использовали мел, чтобы общаться, когда обижались друг на друга, чтобы не говорить лишних слов. А ссоры были иногда развлечением… Опять же не говоря лишних слов и не думая лишних дум, я отправился на запад вдоль берега и воды, до тех самых пор, пока еще одна стрелка не увела меня на юг. Я шел так долго в ту сторону, что описать это время едва ли возможно, не имея точных данных. Потом я разжился роскошной, но жутковатой компанией. Вначале пришелся прохладный ветер, что зашелестел кончиками пальцев по равнодушному бетону и даже принялся швырять особо мелкими камешками. Затем издали донесся самоуверенный женский хохот, в нем было так много самодовольства, что оно граничило с нервным расстройством. Я невольно поежился, и упрямо зашагал дальше, дав себе установку не оборачиваться, чтобы не произошло. Я слышал некогда этот смех, ни в коем случае это не могла быть Алиса. После - со стороны лопаток проявился острый интригующий шум, бетон хрустел и подрагивал от тяжелой поступи, далее массивная, но очень стройная тень догнала мое упрямое тело, и так же невольно я оглянулся. Поодаль горделиво вышагивала старая подруга безмерная Аномалия. Она делала вид, что идет своей дорогой, казалось, взгляд ее устремлен далеко за облака, но ощущение не случайности сформировалась мгновенно, и достигло огромных размеров. Я тоже слегка подпрыгивал под увесистыми шагами, глаза завалились в самую узость век, пытаясь отчаянно заглянуть себе за спину. Ослепительная нагота большой женщины синхронно волновалась в эротическом такте, от которого у меня тотчас закружилась голова. Я поспешно отвернулся, щипая себя за сухие ладони, дабы определить возможную степень иллюзии, однако, реальность царила определенно и ответственно. То не был сон, и чужое дыхание, подобное порыву ветра, мне явно не мерещилась. Наше молчаливое путешествие в одну сторону продолжалось некоторое время, после чего Аномалии стало скучно. Она ждала либо очевидного страха, либо робкого поклонения, либо хотя бы пары слов в свой занимательный адрес. Я же не делал ровным счетом ничего из ожидаемого, казалось, я даже не видел никого, тем самым взвинтив слабую психику сильной женщины. Я просто разглядывал ее длинную тень, и надо заметить – это была очень красивая и величественная тень. - Вот ты и остался один, - массируя мой затылок прищуренным взглядом, констатировала великанша в один момент, устав от моей застенчивости. – Совсем-совсем один… - посмаковала она смысловую нагрузку фразы. - И вовсе нет… - приказывая себе молчать, тем не менее, отозвался я. – Она просто захотела побыть одна… - внутри меня загрустила та часть, которая планировала все, и думала сейчас, что же надо будет делать, если диалог станет утомительным. - Это она тебе сказала об этом? – язвительно фыркнула Аномалия. – Или ты сам так решил?.. – мы не прекращали движения, и я даже пытался шагать шире, отгоняя в сторону разумение бессмысленности этого. - Ты рассуждаешь, как женщина, которая всегда одна… - парировал я через плечо, улыбнувшись так, что сарказм мой стало видать из-за спины. - Я – богиня! – гневно и с расстановкой высказалась моя новая спутница. – И мне никто не нужен… - сама госпожа надменность провела руками в тот момент по безупречной арфе ее лица. - Всем кто-то нужен… - тихо усмехнулся я, не собираясь ее переубеждать. – Даже богиням… - Зови меня Аня, - продолжила Аномалия, чуть выждав после очередной моей дерзости. Она двигалась несколько поодаль, но при таких размерах отстать от меня ей было в принципе невозможно, если только не направиться в противоположную сторону. - Едва ли я смогу… - отозвался я, осмыслив сказанное и не ожидав такого поворота. - Почему же?! – истома ее голоса закралась мне в уши, заставив задрожать от ласковой интонации. - Ты… - я запнулся, и на секунду остановился. – Ты слишком большая… - объяснение было простым, но настоящим. Третья стрелка выползла к моим ногам одновременно с заброшенным с виду промышленным объектом, в деталях прорисовавшимся по левую руку и огороженным высокой сеткой, стонущей от безжалостного и неутомимого электричества. Рядом с ней оказалась пририсована тревожная мордочка с крестиками-глазами, что слеповато таращились на мою искреннюю радость находке. Индустриальный исполин призывно гудел свою механическую песню, но я помнил, что только стоит приблизиться, как этот звук превратится в пронзительные мантры, которые разбудят в разуме спящие голоса, возопящие в один присест, и все о разном. И чем ближе будет адский молох, тем яростнее будет расщепляться психика, и тем неистовее будет хотеться либо убить себя, либо разрушить фабричное чудовище. Стрелка указывала мимо, я с облегчением послушался и двинулся дальше. - Я могу запустить вспять работу этой фабрики, это приведет к гибели всей этой планеты… - неожиданно похвасталась Аномалия. – Или наоборот ускорить эту работу в разы, что приведет к тем же результатам… - Эта планета давно погибла… - осклабился я. – К сведению некоторых. - Это так… - покивала Аномалия, вышагивая надо мной, и подбрасывая мне малютку фобию быть раздавленным. – Мне это известно, как никому. Но я имею в виду гибель в физическом плане… Не останется ничего вообще! Слышал такое выражение? Камня на камня… - сатанинский рык из ее головы означал смех в тот момент, и я поежился. Камней вокруг было много. … - мне не нашлось, что ответить на подобную крайность. - Не бойся… - как я ни старался, Аномалия заметила мой страх. – Я не сделаю этого… Иначе, где же я тогда буду гулять? – последнее было сказано тонким голосом маленькой девочки, и от столь суррогатного несоответствия я поежился снова. - Еще я могу прихлопнуть тебя, как муху… - правдоподобно намекнула она же, злясь на мое пренебрежение по ее величественному поводу. – Вообще-то, именно с этой задачей я здесь… - огромная стопа опустилась совсем рядом, встряхнув землю и уронив меня на одно колено, откуда я, ненавидя себя, вскочил назад. Взмыленное тело подкаблучника по пояс вросло в каменное озеро, сгибаясь в несколько раз и видимой частью, после чего с трогательным вздохом вновь взлетело вверх. - Нам по пути? – в раздражении остановился я и храбро повернулся лицом к большой женщине. Бояться смысла не было, так же как бежать, заискивать было щекотливо, оставалось надеяться, что убивать меня не собирались изначально, или надеяться еще на что-то… - Определенно… - выдохнула она мне в лицо, чуть наклонившись, и волосы на голове моей зашевелились. Я забыл, как это бывает и невольно вспомнил, механически потрогав шевелюру ладонью, и припоминая давние ощущения с неуверенной улыбкой. - Зачем я тебе? - У меня почти сломался левый каблук, - грустно поведала Аномалия, и вновь нежные струны арфы лица тронула теперь уже госпожа кокетство. – Ты сможешь заменить его… - она встала так близко ко мне, что в другом случае это можно было бы назвать вплотную. А вообще это было опасно, и эта опасность выглядела очень телесной. Левая нога богини взметнулась ввысь, и я услышал электронную музыку ее мускул, опираясь на вторую, она занесла это психоделическое сооружение над моей головой, пробуждая восторг и страх одновременно. Один из фантастических атлетов, цитадель совершенной мускулатуры и человек без лица в одном образе, безжизненно свисал с ее оригинальной туфли, завалив пустоватую голову на грудь и едва вздрагивая в почти незаметной жизни. Я заметил еще раньше, как будто Аномалия слегка прихрамывала, но в процессе разговора с ней совершенно отвлекся от этого факта. - Ты сошла с ума, - воскликнул я, на секунду улыбаясь мысли о том, что если ее хорошо толкнуть, то большая женщина с треском завалится, но вопрос сводился к тому насколько именно так будет то самое «хорошо». – Сколько же надо сил, чтобы справиться с этой задачей? – задал я один вопрос к двум предметам. - Ты сможешь, - убедительно заверила Аномалия, улыбаясь большим и горячим ртом тоже. – Они не расскажут тебе какой ты сильный, только я чувствую твою силу, - и это были очень фешенебельные губы. - Потому что боятся… Ты сильнее всех… Я могу рассказать тебе об этом… - Зачем тебе это делать? Ты же работаешь на них… - отступая на шаг, не поверил я. - Я ни на кого не работаю, - фыркнула Аномалия, опять наклонившись ко мне скуластым лицом. – Я сама по себе, но они умеют управлять мной, и, тем не менее, я делаю лишь то, что хочу и часто им приходиться настраивать восприятие происходящего сквозь призму моих действий. А еще я жду, когда они ошибутся, ведь это произойдет когда-нибудь… По крайней мере, я уже научилась незаметно для них выходить гулять… - последнее прозвучало с очевидным кокетством. – Погуляем? - Нет… - протянул я, пятясь и качая головой в отрицании. – Я не хочу… - мне вдруг стало очевидно, что она не шутит. - Почему же?.. – капризные нотки большой девочки испугали бы даже дьявола. - Да, даже только потому, что у них нет лиц, - рявкнул я ей в ответ, глуша силой голоса вопли страха по всему периметру моего существа. – Даже лиц нет… Я не хочу так… - Когда то у них были лица, - сказала Аномалия, выпрямляясь, и оглушительно засмеялась. Определенно у нее было своеобразное чувство юмора. – Стерлись со временем за ненадобностью… - … - я медленно развернулся и пошел прочь, примериваясь к бетонным просторам, что вслед за каменным озером забрались до самых возможностей глаза. Мне вдруг стало все равно, и кровь моя охладилась. - Ты мой по духу, - прошептала мне в спину дьяволица, так что я слегка покачнулся, - мне интересно с тобой, и ты остался один… И ты нужен мне, так же как я нужна тебе… - Зачем ты мне? – вяло поинтересовался я через плечо. - Чтобы выжить, это единственная твоя возможность остаться в живых, - доверительно летел за мной холодный голос. - Быть при мне… - Неужели ты думаешь, - усмехнулся я ей в ответ, - что мне так ценна жизнь, после трех сот лет путешествия по каменной пустыне? Я устал оттого, что города рассыпаются у меня под ногами, - подо мной мелькнула еще одна стрелка, уклонив мой путь чуть восточнее. – Я устал от того, что не могу поцеловать мою женщину множество лет, как бы ни было замечательно держать ее за руку. Я устал от того, что все стало одинаковым, я хотел бы просто вкусно поесть или крепко поспать, но даже последнее уже почти не получается у меня… - Жизнь ценна всегда, - не поверила Аномалия чуть растерянно. – Для тех, кто смертен… - Мне тут рассказали недавно, что я бессмертен, - беспечно парировал я, вновь ощутив уверенные шаги за своей спиной, встряхивающие окружение. – И ты знаешь, я поверил этому. Поэтому меня не интересует твое предложение… Но дело даже не в этом, - я облизал пересохшие от наглости губы. – Ты же знаешь, я не один. Мне не интересно спасение одному… Абсолютно! – волосы на моей голове зашевелились и даже защелкали, точно сгорая всем своим миллиардов кончиков, так люто полыхнула ненависть в глазах великанши. - Я вижу, к чему ты клонишь, - злые джинны проявились в той интонации. – Но не выйдет… Она не нужна мне, поэтому бесполезна. Я не собираюсь заключать с тобой сделки, ты выбрал смерть, и ты умрешь. Правда, не сегодня… - осколок разочарования остро цокнул в ее паузе. - Но скоро я приду и за тобой. И если тебя действительно нельзя убить, тогда ты будешь моей вечной набойкой. Я о такой мечтала всегда. И о тебе сложат легенды! Скажи мне, что ты собираешься делать? - Найду ее и поцелую… - устало ответил я. – А после этого попробую поспать. - Посмотрим, кто найдет ее первым, - мне словно померещилась госпожа отъявленная ревность. – Лучше поторопись, дурачок, потому что иначе, можешь никогда ее не найти… - Не смей… - похолодел я, цепенея на месте. - Ты хотел поспать, - жутким, уже не женским голосом вскричала Аномалия. – С этим я могу тебе помочь… - сильный удар по каждой моей клетке всколыхнул некое подобие боли. Меня бросило вперед и с размаху приложило о неласковую гладь так, что единственной мыслью после было вжаться покрепче в бетон и лежать долго-долго, не проверяя собственную целостность и не пытаясь осмотреться. Я ощутил каменный хруст на зубах, я немного прополз вперед по инерции, а после затих, мгновенно уснув точно усилием воли, как мне показалось собственной, так как не заснуть в тот момент было нельзя. Сон тот оказался очень крепким, и в него не проникало ни звука, а в полной насыщенной тишине я зачарованно млел, полагая, что умер, как вдруг убедился, что смерть едва ли поддается сознанию. Вместе с оным пришли воспоминания о недавнем диалоге, я вновь подскочил на месте, приходя в себя так мгновенно, точно и не засыпал. Аномалии нигде не было видно, я потрогал лицо и нащупал ряд глубоких царапин, руки тоже оказались стерты на ладонях, сбиты колени, порвана напрочь бывалая майка. Луна светила особенно ярко в тот миг, и походила на кусочек лимона, обтрепанный с одной стороны. Очаровавшись этим воспоминанием из глубокого прошлого, я внимательно разглядывал ее свет, снова отвлекаясь от шороха шагов по прямой однообразного пути. Затем мое внимание привлек силуэт, чернеющий чуть поодаль, явно не каменной природы, напоминающий спящую женскую фигурку, в замечательных изломах тех самых признаков, что не позволяли ошибиться даже в темноте древним мужчинам. А я был самым старым из них. К моему великому страху это оказалась Алиса, к моему счастью, горячему, как напалм, она просто спала, не почувствовав, как я сжал ее складное теплое тело в своих руках, лишь мирно шептала что-то, что разобрать я не смог, как ни старался. Словно забвение залилось мне в уши тогда, я перестал слышать, впав в странную медовую кому, я даже не чувствовал ничего на ощупь, просто будучи оглушен сладким восторгом от своей находки. Пылкие быстрые мысли обтекли мое существо, я прижимал к себе дорогое тело, вглядывался в лицо, ныне поданное без пластика, я шептал что-то тоже, что мог слышать лишь частями: «…теперь я никогда не потеряю тебя… теперь я могу целовать тебя, и могу держать за руки, за кончики пальцев другими кончиками… у нас получилось…» Алиса спала, а я охранял ее сон, иногда лишь притворяясь спящим, когда мне начинало казаться, что она просыпается. В один из таких иногда, я действительно точно выпал из сна, глаза мои распахнулись и я оказался совсем один, возле такого же одинокого черного камня, плавно и невысоко растущего из растресканного бетона. А потом я увидел город. Настоящий, большой, хоть и не подпирающий небо, как помнил я, а умеренный милионник, какие встречались мне в свое время в кино и на картинках. Город отчетливо отливал красным, и неместным серебристым дождем поливался этот клочок земли, полный прямоугольников и выглядящий вначале нарисованным, а ближе - спящим. Поток выглядел математически правильным, бил наискось, и все это было слишком маняще, чтобы пройти мимо. Кроме этого, кому-то что-то и где-то подсказывало, что в странном городе складировано множество ответов на разнообразие накопленных вопросов. Последняя стрелка прицельно держала на острие группу ближайших домов и росла чуть севернее черного камня. Я пошел в сторону этого архитектурного ансамбля, срываясь то на бег, то вновь переходя на шаг. Казалось, тело стало управляться само собой, изнутри горячим ключом сквозила мышечная истерика. И, тем не менее, вскоре посетило чувство обмана, шаги замедлились, а я отчаянно щурился, вглядываясь в прямые линии и одинаковый цвет. Подойдя совсем близко, я на минуту остановился, мне было не по себе, пока мерно клубилось легкое разочарование, но тем не менее, я был заинтригован. Города не оказалось, это были декорации города, множество натянутых и пересекающихся тентов с изображениями домов и скверов, фонтанов и перекрестков, целый лабиринт, имитирующий город. Одним словом это было место, мимо которого человек не сумеет пройти. 7. Я очнулся в кромешной темноте. На ощупь вокруг проявились стены, сплошные, без швов и щелей, лишь в четыре угла. Я побродил по последним, ожидая, когда глаза привыкнут, но свет не попадал сюда совсем, поэтому глаза не привыкли, и мне показалось, что комната уменьшается. Понемногу я успокоился и присел в одном из углов, пол был ни теплый, ни холодный, казалось, что его даже невозможно было определить в качестве какого-либо. Я стал дышать бесшумно, щупая кончиками ушей бездонную тьму. В тот момент, когда я невольно увяз в собственные мысли, абсолютно неожиданно во мраке вздрогнул, точно пламя свечи, такой знакомый и родной голос: - Здравствуй, дорогой… - он слегка дрожал, пуская тонкую чернильную рябь по тому, что видеть не можно. Я вперился взглядом в то место, откуда он исходил, и возбужденная психика нарисовала схематический образ тонкой фигурки сидящей на полу, прислонившись к одной из невидимых стен. - Это ты… - помедлив ровно секунду, накрыл я ее своими объятиями. Линии стройной проекции осыпались на меня, и сердце почувствовало присутствие общей радости. – Ты здесь… - меня потряхивало от неожиданной находки в рокочущей лихорадке искристого тепла. - Они схватили тебя тоже? - Да… - чуть помедлив, ответила Алиса странным голосом. – Точнее я пришла сама. И сюда тоже… Я не пленник… - Сама? – теперь мой голос слегка дрогнул, пытаясь понять направление диалога. - Зачем? – каким-то незаметным способом Алиса высвободилась их моих рук и оказалась где-то рядом, при этом набросанный образ рассыпался в пыль, так как местонахождение моей женщины стало неведомо. - Увидеть тебя и поговорить… - влажный голос ее становился все глуше, мне стало казаться, что я перепутал и в темноте говорил кто-то другой. - Нам нужно объясниться… - стальная пауза ударила меня наотмашь. – И уже очень давно… Слишком давно… - Что ты имеешь в виду… - то ли спросил, то ли просто сказал я в темноту, чтобы что-то сказать. - Я не та, за кого себя выдаю уже множество лет. Мое имя Аали Оус. Я являюсь офицером Объединенных вооруженных сил федерации, капитаном психологической группы, задачей которой являлось замещение ряда человеческих объектов для проведения разведывательных действий на планете Земля, с целью ее последующего освоения. Я понимаю, в это трудно поверить, но тебе как-то придется это сделать… - Придется?.. - все это звучало, по крайней мере, странно. Я потерялся в догадках, что же звучало в моих ушах – то ли сложная шутка, то ли умственная болезнь, если же последняя, то - чья. - По крайней мере, я должна сказать тебе это… - звук моей женщины чуть колыхнулся. - Ты можешь мне не верить… - Ты обманываешь меня… - убежденно перебил я ее. - Они заставили тебя сказать это… – я пошарил рукой вокруг себя, но голос был рядом, а коснуться Алисы мне не удалось. Россыпь знакомого образа фрагментами проявлялась то там, то здесь, но еще один взмах объятьями, и я вновь поймал юркую пустоту. - Нет, на протяжении почти трехсот лет, я нахожусь рядом с одной единственной целью – понять, почему о тебе обмолвились эннуды, и убить в последствие, вернее подготовить для этого почву… - это было жестоко. Глупые глаза мои распахнулись, точно собирались поглотить это пространство, а наивные легкие захлебнулись неожиданным спазмом. - Эннуды? – заторможено повторил я незнакомое слово. - Они умеют смотреть в будущее, недолго и непонятно, но тем не менее – умеют, - пояснил Алисин тембр теперь уже откуда-то слева. – Те самые медведки… Они одна из рас федерации. Я другого происхождения. Около сотни психологов-разведчиков были внедрены в человеческом обличье в ваше общество за несколько лет до атаки. Большинство объектов, которых требовалось поставить под контроль, были или гормоналы, или гениальные ученые, или влиятельные политики, - голос двигался по кругу, иногда меняя направление, то удаляясь, то приближаясь. - Но эннуды настояли на том, чтобы и твои передвижения фиксировались нами постоянно. Они не смогли объяснить почему, притом, все анализы показали, что ты самый обычный человек… И единственный ничем не примечательный… - Гормоналы-люди-винтики? - Да, именно… - промелькнула нотка удивления во тьме. - Все это напоминает больное воображение, - с нарочитой убежденностью сказал я. - Ты, наверное, просто устала… - я пытался найти всему этому складное объяснение, так как всегда пытался отыскать его для Алисы в случае ее сложных вопросов. - Ты знаешь, что это не так, - произнесла она вдруг в самое ухо. - Пожалуйста, прекрати, ты взрываешь мне разум… - взмолился я, крутясь на месте и хватая пустоты. - Если я не расскажу, тогда взорвется мой… - паузы ее казались особенно ядовиты. – Все это детонировало во мне столько лет… Я больше не могу так… Слышишь?! - Ты врешь, ты все врешь… - слишком спокойно сказал я больше для себя, отвлекаясь от желания поймать ее. – Это очевидно, как день… - при условии нулевой видимости эта фраза показалась особенно ложной. - Наверное, так же очевидно как то, что ты жив уже триста лет, из них почти сотню ничего не ешь, и не пьешь? – смешок Алисы был ужасен, мне вдруг стало страшно той темноты, где глаза были бесполезны. – Или как то, что этот стеклянный шарик спасал тебе жизнь столько времени? Или как то, что мы не помним, когда последний раз видели кого-нибудь живого, не считая собак? – последнее слово долго еще висело в тишине, точно живое подтверждение ее правоты. Мы помолчали недолго, а потом я просил: - А та она… настоящая Алиса… была она вообще?.. или все это было иллюзией изначально... – ответы сыпались вместе с вопросами. - Нет, она была… - ответил несомненно ее голос утвердительно и с легким раздражением. - Когда ты подменила ее собой? - Когда? Ты сам знаешь ответ на этот вопрос, - голос лже-Алисы зазвенел. – Я тогда только закончила изучать ваш язык, мы сканировали землю и я слушала куски разных диалогов, о самом разном, о пустяках и о высоком. Меня интересовал ваш мир, с исследовательской точки зрения, конечно. Перед отправкой все мы почти десять лет изучали вашу культуру. Я была командиром нашей группы, поэтому могла выбрать себе объект. Я понаблюдала за всеми, кто был в разработке. Ваш разговор привлек мое внимание тем, что был очень горяч, раскаленные слова, кипяток эмоций буквально ошпарили мою голову, и мне захотелось поучаствовать… В этом была своя интрига. Ты тогда был просто отражением на мониторе… - Пляж? – неожиданная догадка встряхнула мою голову. - Пляж… - Вы были похожи? – почти шепотом спросил я, проваливаясь в душное подземелье собственных мыслей, что было еще темнее и глубже, нежели то, где я находился. Я точно пытался отстраниться от происходящего. - Совсем нет, мы были абсолютно разные… - уверенно отозвалась Алиса. - Я показала тебе свой образ, только максимально приближенный к земному, за несколькими изъятиями. И заместила собой ее, это был мощный гипнотический посыл, который ты не смог бы проигнорировать, - она вздохнула, - но при этом ты сумел распознать разность цвета глаз. Опять же к твоему сведению, милый, у меня был так же и другой цвет волос. Та женщина была со светлыми волосами, я же дитя Скорпиона – всегда жгучая брюнетка. Но ты уже тогда начинал меня удивлять… Мне не составило труда отвлечь тебя от мысли о разных цветах, я загнала ее в глухие подполья твоего разума, где она и потерялась в заброшенных лабиринтах ума. - Куда делась эта девушка потом? – в горле моем становилось все суше. - Скорее всего, стала объектом более внимательного изучения. Не на земле… Несколько сотен людей были всевозможно протестированы перед тем, как мы взялись за землю. Она была одной из последних… - это прозвучало слишком спокойно для приговора. - С тех пор, все время и всегда, рядом со мной была ты и только ты? - Только я… - прошептала Алиса, но я ее услышал. - И я ничего не замечал столько лет… Почти три года еще при старой жизни, и потом три сотни лет, когда мы уже остались вдвоем… - я вновь метнулся на звук, пытаясь изловить это подлое тело, но оно передвигалось молниеносно. Дразнящий образ преломлялся то здесь, то там, но натыкался я только на спящие стены. - Как не чудовищно это звучит, но именно так… - услышал я из-за спины. - Этого не может быть… я бы почувствовал… - Тебе просто хочется верить в это и не верить в другое… Ты не смог бы заметить никогда… если бы я не призналась сейчас… но я призналась… - Как будто сон… Я точно спал… - Я не назвала бы это сном, так же как не назвала бы ту Алису настоящей… - вдруг резко выдала чужая Алиса. - Я самая что ни на есть настоящая в твоей жизни, человек. Все остальное туман и эхо, как ты и сам понимаешь… Триста лет, мой милый друг… Это время имеет сокрушительную ценность… С той женщиной вы были знакомы всего год… - Но ты – это не ты… - взвизгнул я, пугаясь собственного голоса. Голова моя вдруг закружилась, темнота плеснулась мне прямо в голову через уши и нос. Мне показалось, что я потерял равновесие, и тут же стена приняла на свою непоколебимость мое утомленное временем тело. - Я – это я, а того человека ты даже не помнишь… - такое знакомое и не знакомое одновременно контральто методично откусывало кусочки моей психики. - Ты помнишь только меня… - в собственном уме я видел этот процесс, как насыщение сыра дырочками. – Даже там, где была не я… Тишина сгустилась еще больше, и я почувствовал удушье. - Почему ты молчишь? – прервала Алиса было очнувшуюся паузу, тишина как будто бередила ей нервы. - Я должен что-то сказать? – горько съязвил я, сидя на полу и будучи пьяным от шока. - Есть один момент, который ты не знаешь и не учитываешь… - продолжила Алиса свою зловещую песню. – Я… - споткнулась она на секунду, - я - гормонал, гормонал своего мира, так же как ты своего. Тот самый винтик… Ты можешь убить меня, и ты вернешь все на круги своя, мое мироздание рухнет, и ты спасешь свою расу. Оставив же меня жить, ты убьешь тех немногих, что остались и которых еще можно спасти… - моя рука во тьме была крепко изловлена, и я почувствовал холодную сталь в дребезжащих пальцах. - Что это?.. – хрипло переспросил я. - Это оружие, принцип такой же, как у земного, только стреляет лучом… - ласково прошептала Алиса. – Одно попадание и наверняка. И совсем не больно… Только горстка пепла… - Еще разве остались те, кого можно спасти? – оружие обжигало ладонь, палец сам по себе отыскал курок. - Поверь мне, они есть, - голос звучал так, как никогда не может звучать ложь. – Стреляй! – на выдохе приказала она. … - мерцающий образ вновь прорисовался на беспросветном холсте. У него не было глаз, я не мог различить еще ряд деталей, но геометрия тела, пропорций была хлестко знакомой. - Ну же… - она словно молила. - Я не могу. И не хочу… - вдруг сник я и отшвырнул тяжелую сталь в темноту. - Ты… Ты все, что есть у меня. Я не для этого тебя искал. Ты просто нужна мне… Я не хочу… не так быстро, я не верю тебе… как ты могла… - вскричал я под занавес и махнул рукой, изображая пощечину. По мере полета руки, ладонь обмякла и потеряла скорость, шлепок вышел эфирный, тем не менее, схематичность вздрогнула и отпрянула. - Я намекала тебе иногда… Но ты как обычно высказывал свою версию того, что видел… Даже не прислушивался ко мне… - Ты… ты… - почти безумно тянул я. - Я тоже привыкла к той действительности, - сказала Алиса потом, немного выждав, - я тоже любила тот мир. Она не меньше твой, чем мой. Я провела там три года до и триста лет после, это одинаковый срок для любого развития. Я пропустила его весь до частиц сквозь собственный разум, сквозь мелкое сито тренированной психики… И последняя вся изошлась трещинами. Последствия одинаковы. Я тоже ненавижу все это… Но сделать ничего было нельзя… Это были бы уже эмоции, а не работа, - последнее, между тем, прозвучало цинично. - Работа?! Вы так просто убили столько существ? – взвился я. - Не просто… - шептала она. - И ты по-прежнему желаешь убить меня? – шипел я, поднявшись на ноги и крутясь на пятках вокруг своей оси в поисках ее возможного местонахождения. - Нет… - лился горячей водой нежный шепот из ниоткуда. - Что же изменилось?.. – иногда сникал я и переходил на безжизненные интонации. - Изменилось все, - откликалась Алиса. - Ничто ни осталось на своих точках оси координат. Все сместилось и смешалось, - голос вновь заметался. - Ты прав, на счет того, что спасать уже некого. Окончательно все изменилось тридцать лет назад. Для тебя это произошло почти незаметно, ты почти ничего не почувствовал и не понял. Но я владела большей информацией, и некоторые особенности заставили меня приглядеться к тебе повнимательнее. - Что случилось тогда? – я не мог нащупать реальность происходящего, я слышал и явно не спал, но тактильное чувство «здесь и сейчас» точно расплылось. Разум объяснял происходящее сотней версий, самой правдоподобной из которых была реакции психики на долгую несменяемость картинки. Слишком уже много странных вещей и диалогов начало происходить именно в последнее время. В этом мерещились реакции изнутри меня. - Сто лет назад, ты остался один, - выстрелила Алиса в упор фразой со смещенным центром тяжести. - Последний человек на земле… Больше ни осталось никого… - паузы почти не случилось, но уши при этом почти задохнулись от тишины. – Ты… - Что случилось с моим предшественником? – услышал я собственный лимфатический сип. - Его убила Аномалия. Другим способом мы ничего не смогли сделать, так как тот человек аналогично тебе оказался невероятно силен, и прочие способы – ни собаки, ни болезни, ничто иное на него не действовало. Только Аномалия смогла убить его… - Кто она?! – зло перебил я ее. - Вирус нового поколения, интеллектуальный вирус. В случае Земли она расщепила кислород, заставив его работать в обратную сторону, в результате чего ваш мир наполнился углекислым газом. И каждый человек, и растение, и животное этого мира заснуло крепким сном навсегда… - я и не замечал раньше, насколько апокалиптичен был голос моей женщины. – В других случаях она просто развивала до крайности несложные организмы местных маленьких вирусов. Или же изменяла материю атмосферы, делая невозможным проникновение солнечных лучей… это там, где всему энергией был солнечный свет… - Были другие случаи? – с пугающим спокойствием переспросил я. - Аномалии почти тысяча лет… Все индустриальные планеты рано или поздно перегорают… Появляется необходимость в новых… Так происходило уже множество времени… На ее счету четыре планеты… Это было еще задолго до меня… - Перегорают, как лампочки? - Перестают существовать… - На ее счету? - У меня это был первый опыт… - Был?.. - Был… - Что было дальше? - Дальше спустя пятьдесят лет, мы решились еще раз спустить ее с поводка, по причине того, что ничто другое на тебя… - она споткнулась, - аналогично не действовало. Но ничего не вышло, даже эта госпожа Смерть оказалась бессильна. Она просто беспомощно топталась рядом, а ты даже не замечал ее, пока я вообще не могла смотреть в ту сторону. Ты стал неуязвим, ты собрал воедино всю энергию жизни земли, мы оказались в тупике. Мы думали, что убивая людей, мы убиваем эту энергию, за счет аккумуляции которой существует все живое на вашей планете, но мы опять ошибались. Она уходила, но уходила не в никуда, не развеивалась по ветру, как мы наивно предполагали… Она накапливалась в отдельных своих составляющих. Так получился ты, способный прожить триста лет кряду, большую часть этого времени, не принимая пишу, не чувствуя жажды. Это была твоя вторая встреча с Аномалией… - Вторая? – от избытка информации я точно отупел, с трудом переваривая весь этот радиоактивный шквал. - Первый раз она прогулялась по Земле в тот день, когда все умерли. Ты помнишь это… и я помню… - голос Алисы в некоторые моменты слабел подобно огню на ветру. - Что было потом? - Еще через двадцать лет мы попробовали снова. Результат был тот же самый… - Почему такие перерывы? - Аномалия – интеллектуальный вирус, она в некоторой степени живое существо. Она постоянно видоизменяется… пробы воздуха, атмосферы, всего с чего можно снять пробы, после каждого из ее присутствий дали разные результаты. Она могла научиться обращать что-либо против нас. Аномалия – абсолютное зло, ей все равно кого убивать… Такой вирус можно запускать лишь на чужой планете… - Можно? - … - Потом? - Совсем недавно я начала чувствовать необратимые изменения в себе… - Алиса заговорила медленно и неуверенно. - Я не могла понять, что со мной происходит, скорее я не могла поверить, что такое может быть в принципе. Но в скором времени я поняла, что как бы то ни произошло, это имеет место быть… Я уже не могла ошибиться… - А именно? - Ты хочешь знать? Эта непростая информация даже для моей психики… - Хочу… - веско отрезал я. - У меня будет ребенок… - ломающимся голосом произнесла моя женщина. - У тебя? – внутри меня что-то оторвалось и ухнуло далеко вниз по неправильному штопору моего душевного устройства. - У нас… - прошептала она. - Нас… - несколько неэмоционально повторил я, словно, забыв значение этого слова, раскаленного в данном случае. Темнота превратилась в сироп. - Это правда? – испугался я опять безмолвия. - Это правда… - подтвердила она и первое, и то, что она рядом. - Я… - слова давались с трудом. - Это же чудесно… - услышал я себя со стороны. - Я согласна, хотя это совсем невозможно… - лучистая вспышка радости подстегнула ее раненую интонацию. - Гуннулы и люди не являются совместимыми организмами, проще говоря, дети между нами невозможны. Хотя обе расы живородящи… Точнее были когда-то… Я думаю, в тот момент, когда ты остался один, ты стал обладателем той самой жизненной силы, которая когда-то вращала всю эту многомиллионную планету по оси со всем ее прочим содержимым. Эта сила изменила меня изнутри, так же как и тебя… И теперь я ношу человеческое дитя… - Почему ты ушла? - Около месяца назад мне приказали вернуться. Самое дикое, что мы уже понимали, что не можем убить тебя при этих обстоятельствах, - сказала Алиса, заставляя меня душевно агонизировать. – По причине того, что убив тебя, мы сделали бы этого ребенка сильнее, и неизвестно насколько он станет силен, и что он может сделать с нами в дальнейшем. Последствия того, что мы видим на данный момент, уже необратимы. Теперь так выходит, ты нужен нам живым… Эннуды выглядели, что Аномалия может убить ребенка, нашим показалось, что лучше убить малыша, так как дети гормоналов всегда сильнее своих родителей. Я долго думала, - слова застревали у нее в горле, - я опоздала на две недели, но пришла по приказу, иначе… иначе они бы почувствовали неладное и вновь спустили бы ее с поводка. Тогда кто-то из вас умер бы… Я не могла рисковать. Я пошла к ним… - Чтобы убить ребенка?.. - Я хотела ответить на этот вопрос тоже. Но пока я катила коляску, смотрела на ее тонкие колеса, так тепло шелестящие по шершавому асфальту, а на дорогу у меня ушло много времени, я переосмыслила многое… Я стала думать как мать, как женщина. Я катила эту штуковину перед собой, иногда начиная машинально качать ее, пустую. Приливы повышенной привязанности, которые вы называете любовью, захлестывали меня. И одновременно я боялась, и одновременно была храброй и считала, что смогу перевернуть все. Я думала о тебе, обо мне… О том, как все получилось… О том, как все могло получиться… И я надеюсь их переубедить … - Зачем ты позвала меня за собой? – спросил я о том, что волновало меня не меньше. - Ты же хотела, чтобы я пришел? Эти стрелки… - Я хотела услышать отца, его мнение… - призналась Алиса. - Услышать тебя. И мне нужно было побыть одной, собраться с мыслями… И прежде всего, рассказать тебе все до конца. Чтобы ты понял и принял решение. И я услышала то, что хотела. Теперь я знаю, что буду делать. - Что же именно? - Для начала я вытащу тебя отсюда… - Отсюда? - Это тюрьма, - мягко объяснила Алиса, - обычно, если кто-то попадает сюда, то это уже навсегда. Они хотят посадить тебя сюда навечно, как военного преступника… - Интересно, что за преступления я совершил… - удивительное притягивало родственное себе, именно по этой причине, я еще был способен на юмор. - Любое действие главное правильно описать, - резонно заметила Алиса, голос ее приободрялся. - И все же? - Я не согласилась и заявила, что останусь с тобой на все то время, какое они решат оставить тебя тут… - простодушно призналась моя женщина. - Ты?! Но… - ошеломленно вскричал я. - Это ведь безумие… - За те три сотни лет я значительно продвинулась по службе, - таков был ее ответ. - Мое время исчислялось, я не отдыхала ровно триста три года, за это время даже умерли мои родители. Вся моя галактика уже множество лет следит за тем, как я посвящаю себя нашей борьбе. Сейчас я в сотне влиятельных людей моего мира… Своего рода национальный герой. Я могу себе позволить подобное… - А ребенок?.. - Я попробую убедить всех прочих.… Наша война закончилась, планета пуста, мы можем использовать ее в своих целях. Особенность вашего устройства приводит к тщетности все попытки окончательно поставить точку в вопросе жизни человечества. Мы прожили с тобой рядом три сотни лет, я смогу убедить их, что ты лоялен мне именно, что я смогу контролировать тебя лично… А ребенку и вовсе необязательно знать что-либо… В конце концов я использую тот аргумент, что смерть одного из вас – тебя или ребенка можно использовать, как противовес вашему возможному неповиновению… Ведь действительно это так – вы безопаснее для нас вместе, живые оба, так как это ослабляет каждого из вас по отдельности… и заставляет думать не только о себе в частности… Ты понимаешь меня? - Я понимаю… - удивленно прислушивался я к диалогу. Спокойствие обволокло мой рассудок, я понял, что уже не рассматриваю наш разговор, как безумный, одним словом, я верил ей. – Но поверят ли они… Ты рассуждаешь, как женщина: правильно, умно, логично. Но, тем не менее, как женщина… Эмоционально, и так, как тебе хотелось, чтобы бы было … Ваша сильная половина будет думать несколько иначе… - У них нет выбора… - убежденно не согласилась Алиса. – Что они могут сделать сейчас, если не смогли за такое безумное количество лет? Я не нашелся, что ей ответить. Все вновь осознанное требовалось переварить, мы затихли каждый в своем углу, обдумывая то, что таким ужасным образом вдруг встало на свои места. Кошмар и счастье, ужас и чудо сплели пальцы, синхронно чеканя шаг. Мысль струилась тонкой струйкой, и так было нужно: больший поток разорвал бы голову на части, я чувствовал это, меланхолично перебирая четки тех новостей, пытаясь понять все это, как можно отстраненней. Потом я вдруг очнулся со стойким убеждением, что времени прошло много и, кажется, я прилично выспался. - Алиса… - прошептал я в темноту, слыша, как по лабиринту человеческой души, по пятам за мной, несутся – свирепые - паника и страх. Ответа не последовало: - Алиса! – горько крикнул я, не веря в то, о чем нараспев кричали внутренние черти. На коленях я пополз прямо, старательно щупая впереди себя. Я нарезал несколько кругов, нервно дыша и разбрасывая во все стороны холодные ладони. Ее нигде не было. Я остервенело пополз вновь, медленно сходя с ума в этой дьявольской темноте. Потом я наткнулся на теплое живое тело моей женщины в одном из углов, где она трогательно спала, спрятав свое лицо в ладони. Я отнял эти вкусные пальцы от ее внешности, заведено собрал дорогое мне тело в голодные объятия и начал жгуче целовать: - Мы спасемся, нас всего трое, - заведено шептал я, гладя ее волосы. – Ты даже не представляешь, как мы сильны… Ты еще поверишь, я выяснил такое… - Мы еще сильнее… - вдруг сухо ожила Алиса, заставив меня вздрогнуть. - Так как вас всего двое… Я никогда не имела отношения к твоей расе. И это-то и удивительнее всего… 8. Высокий статный гуннул, с серебряными волосами и в неизвестной мне военной форме, жестоко зарезал меня долгим взглядом так, что я почувствовал запах его ненависти. На боку стопроцентного офицера висел тяжелый пистолет, а коричневый материал формы отливал металлом. Кроме меня и него в просторной зале с повсеместными стенами-окнами, окраса разбавленного неба, так же присутствовала Алиса, она и вела диалог с пришельцем, пока я сидел в отдалении в массажном кресле, позевывая и постреливая в них взглядом. Декорациями всему предстали ряд плоских длинных помещений, наложенных друг на друга и впаянных в стылый голый камень тысячелетних гор цвета нефрита, вокруг которых во всю ширь доступную взору раскидались иные кручи, густо заросшие рыжим и седым лесом. Небо освещалось настолько далекими звездами, что их было почти не разобрать. Диалог их вскоре увял, будучи и так не особо эмоциональным. Гуннул еще раз посмотрел на меня, желая мне страшного, после чего удалился в широкие прозрачные двери, исполненные самостоятельности, и в окно я увидел, как оранжевая металлическая птица взмыла с короткой взлетной полосы от нашего крыльца. Алиса приблизилась, одетая в нейтральный комбинезон цвета аквамарина, очень тугой и матовый. Глаза мои сверкали вопросительностью, потому она не смогла долго изображать задумчивость. - Примерно триста три года назад этот гуннул являлся моим супругом, а потом я ушла на это задание, - устало призналась она, храбро глядя мне в переносицу. - Никто не планировал, что оно так затянется. Мы были военными и терпеливо исполняли свой долг, так прошло более трети моей жизни. Потом из целой группы замещения я осталась одна, и для контроля над экспериментом, в котором ты остался последним, для протокольной фиксации меня оставили еще на сотню лет, - она улыбнулась своим мыслям. - И я тоже могла тебя убить или попытаться это сделать, когда вокруг еще были люди. Я понятия не имела еще тогда, что ты – неправильный гормонал. Что тебя невозможно будет убить потом… Все это время этот гуннул ждал меня, и сейчас он пришел за мной, а я с трудом его вспомнила. Но вспомнила… И ничего не почувствовала вообще. Ты словно сбил мой программный код… - Столько времени прошло… - пожал я плечами, не видя в этом ничего особенного и понимая, что в текстах этих сокрыто много женской хитрости. Меня выпустили из черного квадрата месяц спустя моего там появления. Алиса действительно могла диктовать свою волю этому странному миру, и первый опыт у нас прошел удачно. На меня одели прозрачно-молочный браслет, который фиксировал мои плавные передвижения внутри просторного дома Алисы и не поддавался воздействию извне. Мне не разрешалось покидать дом ее, и на пористой площадке перед входом, на высоте множества километров над уровнем нуля, пристально несли службу два широченных гуннула, и бесшумно висел патрульный корабль. Кроме того за мной следил созидательный компьютер, черпая бездну информации из проклятого браслета. Большую часть времени я пробыл в глубоком аутизме, с трудом реагируя на раздражения извне, и большей частью сознания увлеченно плескаясь в глянцевом океане подсознания, где невыносимым грузом плотно складировалось неоднозначное прошлое. Я перемалывал старые диалоги, находя в них подтверждение тому, что во всем своем безумии распахнулось перед моим наивным взором: «…наверное, все остальное находится в музее, - как-то сказала Алиса. …в музее? – не понял я ее. – Каком музее? …Межгалактическом, - очень серьезно выдала моя женщина. – Куда ходят уродливые пришельцы разглядывать все эти вещи. В разделе «Земля». И везде таблички с описанием для чего то, для чего это…» В другом свете припомнилось мне еще кое-что: «…я боюсь, - сказала Алиса тогда в первую ночь и прижалась ко мне каждой своей клеткой. Дрожащие пальцы ее пытались врасти в мои ладони, бледно отливающее фосфором лицо мое тонуло в теплой саже ее уютных волос. …чего именно? – не понял я, втягивая носом далеко в голову этот тонкий Алисин запах. …темноты, - ответила она, и даже в этом насыщенном мраке я заметил, как широко распахнуты ее глаза. – И того, что будет…» И вот еще: «…иногда мне кажется, что мы в какой-то мере являемся глазами их, - продолжила Алиса в той же непримиримой тональности. – Этот камень стоял тут несколько сотен лет и не был тронут. Думаешь, это совпадение? …кого их? – переспросил я, ловя себя на мысли, что пытаюсь искать в ней ответы на свои вопросы…» Моя спутница по жизненной кривой всегда любила задавать огромное количество вопросов. В свое время это позволило нам остаться вместе, и не быть разорванными в своем союзе исполинской силой отторжения старого и желания нового, так как я всегда находил ответы на самые странные ее вопросы. В этом смысле она навсегда осталась маленькой Алисой, постигающей этот мир, или, так можно выразиться сейчас, находящей подтверждение ему в моих словах. А я был ее белым кроликом, только не тем за которым прекрасная крошка шагнула в глубокую кроличью нору, как думалось раньше, а подопытным оказался тот самый кролик. В нынешнем свете, таким образом, метафора выглядела точнее. - Как называется ваша раса? – пересохшим голосом спросил я у новой Алисы, когда мы первый раз вступили в эти апартаменты формы шоколадных плиток. Я злился на нее, катал желваки, кусал губы в невидимой борьбе. Я выпросил себе черный комбинезон с карманами и убрал в него руки, прогуливаясь в новом обиталище с независимым видом. - Гуннулы. Мы лидеры в федерации нескольких рас, - виновато ответила, как не крути, моя неземная женщина. Она старалась держаться у меня за спиной, теряясь от хлесткого взгляда, который тыкался по углам точно слепое насекомое. - И как называется ваша планета? – вопрошал я предельно сухо, намеренно обращаясь ко всему инопланетному множеству в ее печальном лице. А еще я щурился от непривычного света, в котором было больше серебра, нежели я привык у себя на земле. Свет было очень яркий и пронзительный, чуть бирюзовый, и заставлял щурить глаза, но так было ровно треть времени, а большей частью над Гуннулом стояла ночь. И не было того вкуса металла, к которому я привык там, разбив свой ионизатор. - Планета Гуннул… - отвечала Алиса, покусывая губы тоже, но по другой причине и мелькая размытой фигуркой в уголках моих суровых глаз - В созвездии скорпиона… - обширные туманы вечными телами стелились вдоль гор, иногда бывая декоративно низкими, иногда – рослыми и клочковатыми. - Это ее я вижу за окном? – вперился я булатным взором в широкое стекло, молчаливое в своем красноречии. - Да… - не без гордости подтвердила она. Я углубился в параллелепипеды комнат, наблюдая одинаковый телесный цвет полов и потолка, при заковыристости витиеватого черного узора в некоторых комнатах и при общей чуть тонированной прозрачности стен. Позже я узнал, что линзы этих стен делались из некого полимера, что высвечивал темноту насквозь, создавая иллюзию дня на улице. А изнутри жилье подсвечивалось длинными лампами, поливающими мерным светом свинцового цвета, но одуванчиковой легкости. - Покажи мне себя, - резко сказал ей я, вернувшись после медлительной прогулки по своему новому дому, насмотревшись в идеальные окна на горные виды и рыжие, и седые леса, и неба опять же непривычно белое до боли в глазах. Предметов в новом доме было не много, гуннулы точно исповедовали минимализм, а небольшие коробочки, оставленные то там, то здесь - внешне не признавались в своей функции, чаще сливаясь с полом. - Показать себя? – этой фразой Алиса была изловлена почти подле самого выхода, за округлой дверью которого назойливо маячил первый посетитель. Потом их будет очень много – от политиков и военных, до журналистов и телевизионщиков, зловещих сектантов и просто любопытных. - Ты несколько отличаешься от того, к чему я привык… - устало процедил я, вспоминая зубастые лица увиденных гуннулов охранников. – Не так ли?.. Женщин этой расы я ее не видел, и мне стало любопытно. - Несколько отличаюсь… - Алиса обернулась ко мне лицом, на его прекрасном слепке покоилась холодная, но улыбка. - Я хочу видеть!- тон мой не терпел возражения. - Ты не боишься? – большими глазами задала она вопрос. - Нет… - отвесил я, подмечая, что глаза ее становятся еще больше и вдруг густым и точно живым волосом. - Почему? – грудным голосом выдохнула моя врагиня, продолжая меняться в лице. - Я знаю тебя столько лет, - голос меня чуть размягчился в своей твердости, - я знаю твой запах… я знаю твой голос, ты слишком моя, чтобы я мог ошибиться или бояться… - последнее я произнес почти шепотом. Вороньи волосы Алисы вдруг распались в волнистой россыпи, образовав оправу пышной прически сквозь легкий художественный беспорядок, таким образом, гуннулы умели управлять всем своим существом вплоть до волос корней. Глаза вытянулись до самых висков, напомнив мне своей формой головастиков, когда как губы рассеклись чуть в джокерской улыбке, а далее распались в большую хищную гримасу, обнажив два ряда очень острых на вид белых зубов. Их казалось очень много, они были густо, но ровно насажены прицельно друг над другом, создавая иллюзию точной копии верхней челюсти по отношению к нижней. Размашистость черт изначально бросалась в глаза и словно чаровала, но при ближнем и более подробном соотнесении столь сложных геометрических фигур, выявлялась капризным ликом броская привлекательность. Настоящая Алиса имела несколько больший рост по сравнению с моей привычкой, так же больший бюст, а в обширных глазах ее плескались сложная совокупность разнообразных эмоций. - Я нравлюсь тебе такой? – жадно спросила она, позволил мне немного себя разглядеть. - Знаешь, я так привык к тебе, что кажется, между слов… всегда видел тебя той, какая ты есть… - отозвался я, немного ее помучив. - Я не вижу разницы… - сложную кристаллическую решетку имела ее благодарность в тот миг, словно, фейерверк последней распахнулся в огромных ромбовидных зрачках, осыпаясь на меня миллиардом искр. - Это приятно… - призналась Алиса наконец, совсем по земному спрятав глаза в пол. - Я не стремлюсь сделать тебе это сейчас… - Я знаю, я слышу… - взгляд моей женщины чуть посуровел и вернулся к моим недобрым глазам. - Я не хочу, чтобы ты менялась, будь той, какая ты есть на самом деле. - Ты уверен? – взор ее точно остекленел. - Более чем, - я был уверен. Я действительно почти не увидел разницы, новая Алиса мгновенно вросла свежим образом в высоченную стопку воспоминаний, по которым полез я точно Джек на бобовый стручок в небо, кое-где в старой памяти уже замечая те хищные черты ее, что явным образом проявились только что. - Знаешь… - задумчиво молвила Алиса, теряясь мыслями далеко за окном. – Я даже сама не знаю, какой из образов мне больше родной теперь… Позже я спрошу, попивая черную жидкость на кресле из зеленого куба, что будет гуще и темнее горячего шоколада: - Сколько лет живут гуннулы? – то было странное безвкусное вещество, оказывающее эффект сродни земному пиву. - В среднем около восьми сотен лет… - настороженно ответила Алиса. – Не больше тысячи… - Замечательная жизнь, - восхитился я, потягивая инопланетное пиво, - мне кажется, это оказывает влияние на ваши взгляды. Слишком уж легко вы принимаете решения апокалипсического характера, - взгляд мой снова не выглядел добрым. - У нас это называлось гордыня и считалось смертным грехом. - Пожалуйста, прекрати… - она обычно терялась от увесистых диалогов со мной в глубинах обширного дома, начиная открывать разбросанные по углам коробочки и запускать неведомые мне механизмы. - Почему собаки? Почему вы не оставили в живых медведей? – иногда я шел за ней по пятам. - Никто не должен был остаться в живых вообще… - гуннулы оказались очень взрывными на характер, я удивлялся тому, как не замечал столь массивный темперамент раньше. - Ни человек, ни собака, ничто живое! А после уже, когда требовались иные решения сложившейся ситуации, мы попадали под действие Вселенских правил захвата, мы не могли натравить на вас тигров, или еще что-то… Это могло быть животное более слабое, но его могло быть много… - Еще вопрос… - в этом было свое удовольствие. – Куда делись трупы, после того, как все умерли… тогда? Ты помнишь… - мурашки в тот момент проснулись вновь за почти сотню лет. - Их сожрала Аномалия… - страшно ответила жестокая гуннулка. – Всех до одного… - Но как это возможно? – я похолодел. - Не знаю, - казалось, ей самой было страшно. – Никто не знает… Она сумела изменить некий атмосферный код, и все просто растаяли… Кроме тех немногих, кто выжил… - Занятно… - язвил я, подглядывая за ее движениями над странным прибором, напомнившим мне швейную машинку древних времен. – Что ты делаешь? - Мне пришла срочная почта… - Алиса вздрогнула от вопроса. - Что тебе пишут?.. - Меня ждут на заседание… - ответила она, нажимая многочисленные кнопки на округлой панели и иногда подкручивая себе в такт вертикальное колесо. – В конгрессе… По твоему поводу и не только… - Заседание? – это было что-то новое. Моя инопланетная подруга научила меня пользоваться проектором: еще одним прибором, раскрывающимся в два присеста из невысокой фиолетовой коробки твердого материала. Эта круглая гладкая линза рассказывала на непонятном мне языке о событиях федерации, там же часто мелькало мое лицо и лицо Алисы, интонация голоса была пугающей, так же как и мои помятые изображения. Сам того не желая, я стал местной телезвездой, было и занятно, и пугающе наблюдать собственные недобрые черты в предвзятых политических программах. Отвлеченных передач я почти не смотрел, исключением жили лишь приключенческие нарезки, рассказывающие о планетах вселенной, о населяющих ее душах, о космосе вообще и Гуннул в частности. С трудом и Алисиной помощью я узнал, что федерация представляла собой десяток рас, уютно расположившихся на дюжине планет в созвездии Скорпиона и Осы, некогда объединившихся для достижения общих целей. Единожды я захватил окончание программы о Земле, люди были изображены в почти животном качестве, самые отвратительные моменты массовых убийств и убийств матери природы красочно мелькали на высокотехнологичной линзе. Я вспомнил сам о криминальной трансплантации органов, о богатстве форм насилия, о гигантских мусорных территориях, о кровавых лицах людской алчности и ненасытности… - Дорогой! – с трудом отвлекла меня от мысленного лабиринта моя гуннулка. – Есть еще одна интересная новость… - Да? – брови мои устремились вверх. – И какая же?.. - Это двойня… - с большой улыбкой ответила Алиса. – И как показывают анализы – девочка и мальчик… - руки ее дрожали, большая улыбка ломалась из гуннульской в людскую и наоборот. В тот день Алиса принесла с собой из-за порога, за который мне было нельзя, бутылку вполне земного красного и сухого вина. Я целый местный день из развлечения бродил от коробочки к коробочке и постигал их скрытую сущность. Я запустил несколько непонятных мне приборов, увидел аналоги наших дивана и кресла, при всем этом я прогрессирующе чувствовал себя узником. На мой вопросительный взгляд она сказала что-то вроде о еще одной возможности ее особого статуса, о дорогих магазинах, где за бешеные деньги возможно приобрести что угодно из старого предметного мира старушки Земли. Вину тому было триста восемь лет. - Ты хочешь сказать: все, что было там, теперь просто пылится в ваших супермаркетах? – вновь открыл я рот в негодовании. - Это закрытые объекты… - нехотя подтвердила Алиса, пряча большие глаза, что само по себе было нелегко. – Мне пока разрешен туда доступ… - это «пока» в тот момент несколько смущало. - А ты веришь в судьбу? - спросила Алиса чуть позже, когда, чуть захмелевшие, мы лежали на мягкой глубокой телесной плоскости, выросшей вдруг из еще одного цилиндра, белого и ввинченного в пол. Поверхность нежно вибрировала, не позволяя заснуть, но при этом, не мешая наслаждаться горизонтальным положением. - Если ты имеешь в виду то… - растягивая слова, собирался с мыслями я, - что где-то там занесено в протокол и наша встреча, и дальнейшие события, - вино плескалось в моей голове, топя целые мысленные составы, - то нет… - Разве не приятно считать, что мы встретились не случайно? – спросила Алиса, щуря широкие глаза в хитрые щелки. Хищные зубы ее при этом на мгновение спрятались в широком рту, что, как я уже вызнал, являлось весьма недобрым признаком. - Я думаю, что судьба имеет место быть в том смысле, что некоторые вещи человек совершает, понимая, что это ошибка, но не может ничего с этим сделать, и с грустной улыбкой видит то, что видит и то, что делает… - встряхнув головой, неожиданно выдал я ей в ответ. - Он как будто бы и может что-то изменить, и словно не может… в других смыслах судьбы нет, у всего миллионы вариантов, и мы в этом бесконечном потоке… - Мы очень красивая с тобой ошибка, не правда ли? – потянулась Алиса, обнажая свою хищную улыбку во всю возможную ширь, и вдруг становясь такой земной. Смену образов она научилась производить мгновенно. Я внимательно наблюдал пресловутые заседания с участием моей женщины в занимательную линзу, размер которой, как выяснилось, можно было растягивать вплоть до возможностей комнаты. В растянутую сферу я увлеченно вглядывался в такие разные лица гуннулов, в их большие глаза, в разность эмоций, иногда мне казалось, что они видят и слышат меня, когда я ругался на их сомкнутые губы, приняв больше нужного местного пива. Конгресс выглядел огромной залой, где растущими друг над другом кругами, со впаянным множеством дутых кресел, размещались разнообразие именитых мужей вселенского масштаба. Там были и эннуды со своими залповыми речами и повадками насекомых, и оррики, маленькие гномы со злобными лицами, являющиеся самой малой, но весьма обеспеченной прослойкой, и самые привлекательные – гуннулы, и представители прочих агрессивных рас федерации. Прошло несколько месяцев по земным меркам, я наблюдал, как меняется общественное мнение. Мы не выигрывали эту битву, против нас работали целые коллективы невероятно умных представителей всех этих неведомых рас, а им в ответ возвращались одни лишь эмоции и статус прекрасной гуннулки Алисы. Я видел недоверчивые выражения сильных этого мира, первые лица смотрели хмуро, и их хищные рты были так плотно сомкнуты, что если бы мурашки выжили, то они точно бы вновь забегали по моему телу. Я чувствовал всеми волосками, как миллиардом антенн, что мнение федерации не нашей стороне, что они в шаге от принятия иных решений, что они бояться, а еще учатся и учат ненавидеть всех вокруг меня и мою сильную женщину. Об этом проклятая линза вещала все оставшееся время до и после длительных слушаний. Алиса была прекрасна в своем споре, этот странный шипящий язык она могла заливать в особые эмоциональные формы, от которых плавилось мое восприятие, а с ним - многих других. Она старалась, и это было видно. Ее прическа напоминала скорпиона, когда непроглядно-черные волосы были уложены в тугие ребра, а позади высился тонкий острый хвост, поставленный изгибом вверх и острием целящийся мне и каждому в переносицу. Неизвестный яркий металл гранатового цвета изображал в этой композиции смертельное жало. Очень большие, но вытянутые к вискам глаза сверкали раскаленной убежденностью, широкий рот, полный треугольных пронзительных зубов, красивый в улыбке, но повсеместно смертельный, иногда шептал что-то этой толпе глаз, иногда срывался на крик. Когда она говорила, многие верили ей, но потом говорили другие, говорили много и долго, на заседаниях и вне их, а посему все больше предательских ртов в итоге смыкалось. - Это скоро кончится, - убеждала меня Алиса дома. – Все привыкнут. Я изменю все… - Я терплю, а что мне остается? – я ходил из угла в угол, рисуя в голове страшные картины возмездия. В самой дальней комнате, которая раньше была заперта, я сегодня обнаружил коляску. Ту самую, что была найдена когда-то и запомнила с нами столько километров дороги, разматывающейся из-за горизонта и куда-то, как нам мнилось, ведущей. Я нашел в ней теннисный мяч, которым развлекался почти весь день, иногда выходя на крыльцо, пока не темнело, где дразнил своим беспечным видом угрюмых большеротых охранников. - У нас еще есть время… - поникшим голосом однажды раскрылась Алиса, и скорпион на ее голове медленно рассыпался в нечто земное. - Почему ты так думаешь? - Они испугаются выпустить ее раньше чем через год… - Почему не раньше? - Все боятся ее. Если она выйдет из-под контроля, последствия будут неописуемы. Она слишком сильна и коварна… - У них нет других способов? – я натянул на левую руку кожаную перчатку, найденную в утробе коляски. Таким образом, я забывал о присутствии браслета, который не поддавался иному воздействию извне. - Нет, - убежденно покачала привычной своей головой мать моих детей, машинально приняв старый образ, вопреки обычным моим протестам. – Они слишком боятся… - Кого? - Тебя… Детей… Почти так же, как ее… - Почему? - Не знают, что ждать им… оттого и боятся… - Жалкие трусы. Еще вопрос, - угрюмо встрепенулся я. – Если поверить тебе, получается, что человек тем слабее, чем больше представителей его рода вокруг. И с каждым новым слабость эта усиливается… И чем больше людей в принципе, тем слабее каждых из них в отдельности? Это так?! - Это так… Я глубоко задумался, став весьма неспокойным и поминутно вглядываясь в любимое лицо моей второй половины. - Вы же разумные… как вы могли?.. – взвился я вскоре, пройдя путь от восьми миллиардов людей до одного единственного человека на плоскости под названием… Гуннул. У меня отняли даже мою планету. - Не надо будить чертей в озере под названием себя… - испуганно отстранилась моя женщина, тревожно моргая теплым взглядом в мою сторону. - Я не могу уложить это в свою голову… Мы ведь похожи, так или иначе… - Мы представители высшей расы, - отозвалась Алиса, помолчав почти вечность. – Так считают наши… они… - Вы похожи на нас… - убежденно крикнул я. - Нет, - с виноватой улыбкой опровергла Алиса, - или же так – мы похожи, таким образом, как у вас похожи рыбы. На самом деле мы не похожи вообще, мы… сильнее гораздо. И мы принципиально разные. На моей планете мало света, тут чаще темно. При этом в темноте я вижу гораздо лучше, чем при свете, ну а при свете так же примерно, как ты. По технологиям мы обходим вас в пятьсот лет, и наша образовательная система эффективнее и быстрее в несколько раз. Но мы недооценили тебя тоже, мы недооценили ваш мир вообще… - она беспомощно всплеснула руками. - Вся его сложная система оказалась живым существом, и вы лишь мелкие частицы всей этой большой жизни. Вся его сила, которую мы забрали, как мы думали прочь, ныне вся сконцентрирована в тебе, чем меньше оставалось людей, тем сильнее ты становился. Ты вместил все в себя, и воистину это вселенский размах, и его оказалось достаточно, чтобы случилось невозможное, а именно – получился ребенок. - Я не чувствую особой силы… - отозвался я в свою очередь. - Прошло столько времени, слишком много, потому и незаметно. - И тем не менее… - А что ты хотел чувствовать? Крылья или может хвост? Тебе мало чудес? - Много… - признался я. - Знаешь, почему умерли дельфины? - продолжила Алиса. - Они первые почувствовали нас, и первые начали отдавать вам свои жизни. Они делали людей сильнее, в твоей крови течет так же неутомимая густая сильная кровь этих прекрасных животных. И они, кстати, больше похожи на вас … Следующие заседания я просмотрел с большой тревогой. Очень внимательно я вглядывался в зубастые лица именно гуннулов, так как понять эмоции прочих было никак невозможно. Я несколько раз прогнал линзу взад и вперед, что, как выяснилось, легко поддавалась манипуляциям рук, показывая любой фрагмент в любой точке, приближай ты ее или просто мечись влево-вправо. Все рты гуннулов до одного оказались сомкнуты в те дни, я с ужасом констатировал это наблюдение, так как такого мне еще не встречалось, но повтор анализа подтвердил тот самый злобный результат. Скалящихся не было вообще, теперь все они выглядели не добрыми, их широкие глаза туманилось острым внутренним рассуждением. Все они выглядели хищниками… Я перестал пить пиво и просить Алису принести еще одну бутылку земного вина. Мне нужна была ясная голова, я чувствовал всем своим одеревеневшим существом, что теперь мне более чем необходим трезвый рассудок. Прошло несколько дней, я умеренно ел и пил только местную воду, чтобы ни что, ни дай бог, не отвлекло мой разум от размышления, цена которому казалась неопределимой. У Алисы появился животик, он был весьма осязаем, тогда массированные потоки тепла и трассирующих эмоций наполнили все шесть продолговатых залов, которые полнились нами и множеством коробочек. Я хорошо выспался в то время, чтобы еще больше быть уверенным в том, что наблюдал и что сводил с собственными решениями. Меня умилял наш союз, я много размышлял тогда на эту тему. Люди и их отношения, особенно отношения полов, всегда напоминали мне слепые аварии космических тел или скоростных аппаратов, столкнувшихся в пустоте космоса неосторожно, как и при крушении на дороге. Они сходились нос к носу на полной скорости, на противоположном движении, и бог его знает, что из этого получалось, и так продолжалось всю длительную историю забавного человечества. Что уж говорить о том, когда вдруг, как стало в жизни моей, нос к носу столкнулись два космоса – наотмашь и с размаху, вдребезги и сокрушительно. Последний раз я уделил время линзе, вдумчиво вникнув в каждое мгновение дурной мизансцены. Казалось, время замедлилось, казалось, все говорили предельно растянуто, и я жадно ловил каждый вздох-эмоцию-миг. В тот день много говорила Алиса, она излучала эмоциональность, а ее прическа-скорпион в тот день щерилась в агрессии. Она была чуть наклонена влево, вложившись в удар хвоста, что правой стороной точно сек вялые попытки противников, а оными зал был наполнен, точно бассейн водой. Некоторые почти зевали, никто не спорил. Решение уже было точно принято, оно зыбко материализовывалось в воздухе, пристрастность растворилась в извечном стоке концентрированного равнодушия, и в конце концов моя прекрасная гуннулка покинула трибуну. На ней был серебристый костюм в мелкую ячейку, шустрые желваки пускали жесткую рябь по достопримечательному лицу моей хищницы, но при этом все она выглядела растерянной. Моя женщина слышала в этом вязком спокойствии нечто недоброе, притаившееся за ножками кресел, тонко хихикающее из каждого глаза, недобро щурящееся из примечательно взъерошенных гор. В тот день она вернулась, а на крыльце никого не оказалось. Охранники пропали в обед, так и не сменившись никем, вслед за этим исчез вездесущий корабль, а мой проклятый браслет вдруг стал предельно молочным, растеряв былую прозрачность. - Алиса, – спросил я зачем-то, всматриваясь в ее черты, когда мы столкнулись у самого входу. Я заметил, как растерянность тут же скрылась в области ее заостренных ушей, скорпион в тот же миг симпатично рассыпался в волны волос. - Алиса, – подтвердила Алиса, улыбаясь мне несколько виновато. Я натянул перчатку таким образом, что браслет оказался на ней, не соприкасаясь с моей кожей. Затем я вынул из-за спины своей пистолет, про который словно на время забыл, а минуту назад раскопал его в скомканной гуще предметов коляски. Я помнил про него все время, но заставлял себя не помнить, думал о чем угодно, лишь бы вдруг не плеснуть в чьи-то страждущие взгляды и слух информацию об этом глупом земном и древнем предмете. Я достал его и уверенно прицелился в нее: - Ты забыла про него? – лицо мое остыло в страшной гримасе. - Несколько сотен лет он ждал своего часа… - Я мать твоего ребенка, - изумленно напомнила она, загнав мелкий страх глубоко в уголки глаз и не сделав ни шагу назад. - Но ты убийца целой планеты, - процедил я холодно, упоительно гордясь ею в тот самый момент. – Моей планеты. И ты должна… - я подчеркнул, - это исправить… - Тогда стреляй… - Алиса не была в настроении усложнять, в последнее время она даже чаще выглядела земной. Ее абсолютно земные руки сошлись на выпуклом животике, в котором готовилась к сложной жизни мои явно не простые дети. Я понял, что не выстрелю спустя еще секунду. Я знал, как по-настоящему выглядит Алиса, то смотрелось, по крайней мере, эксцентрично, но я привык к ней, и она была моей до мозга кости, что бы там ни было и как не получилось, это была моя Алиса. Я знал, что она любит меня и больше жизни любит наших стремительно растущих детей, но бывают вопросы, которые никак от нас не зависят, чаще всего они могут даже вообще ни от кого не зависеть, то история сумасбродно плетет свое пестрое полотно. Но история историей, а я должен был точно знать, что мы победим, что наша маленькая история завершится так, как не хотели того наши недруги. Они хотели убить нас, лишить нас возможности просто быть, и я никак не мог им этого позволить. Конечно, я не собирался стрелять в мою женщину изначально, просто то, что я планировал сделать, можно было сделать примерно таким лишь образом, никак не иначе, никак не способом последнего диалога по душам, со слезой и драмою. У детей должна быть мать, я не воспитал бы их так, как воспитает она, и, тем не менее, это мои дети, и я должен быть насквозь уверен, что спасу их драгоценные жизни от уже клацающих зубами многочисленных врагов. Я должен о них позаботиться… «…в ее пламени возможно будет растопить этот новый сгусток жизни…» -вспомнилось мне. «…я не понимаю тебя…» - в тот момент услышал я свой голос. «…иногда я вижу вперед настолько, что далее уже нет ничего кроме вселенской тишины… И неизвестно, что будет причиной той самой тишины. И чья тишина наступит раньше… Сделай правильный выбор, человек…» Быстрым движением я сунул пистолет дулом себе в рот. Таких огромных глаз у другой стороны моей монеты я еще не видел, еще мгновение и я успел заметить, как качнула она головой из стороны в сторону, не веря, что я сделаю то, что сделаю. Ужас затеял свои грандиозные фейерверки на моем любимом лице, острые частые зубы сменили ее более привычный для меня вид, так незаметно для себя она приняла гуннульский облик. Я нажал на курок, опасаясь еще больше, чем ее противодействия, проклятого браслета на моей руке, который мог не позволить мне осуществить задуманное. Я боялся, что перчатка может не помочь. Еще секунду и мне показалось, что выстрела не будет. А затем я почувствовал как что-то оторвалось у меня в области лица. Краем глаз я сумел углядеть, как разлетелась вдребезги моя челюсть, и что-то сломалось в области шеи, отчего голова беспомощно завалилась на левое плечо. Я попытался закричать, захлестнутый чуть опоздавшей болью, но видимо уже не был способен сделать это, и выразил свой вопль в еще одном нажатии на курок. Выстрел произвел рассыпчатый взрыв в области правой щеки, после чего вдруг погас взгляд, рисуя в темноте остывающего разума безумно-схематичное горе Алисы. Где-то опять же не близко я услышал хлесткий звук падения собственного тела. Все точно замерло на какую-то глупую минуту, и затем: «…я ухожу, - пафосно подумали тускнеющие звезды в глубокой галактике моего мертвого рассудка, - ухожу куда-то… но я оставляю вам вечную память о земле… которую не забыть… и с которой всегда придется считаться…» А еще в тот уже кромешный момент мне вспомнился розовый дельфин, тот самый из прошлого, у которого когда-то, очень давно, я про себя и трепетно попросил навсегда остаться с Алисой. Здесь находятся мои рассказы, повести и опыт из нежной сферы отношений, где встречаются влюбленные люди. В унисон стучат их сердца и как только они не испытывают свои чувства, эмоции и свою любовь, наслаждаясь мистикой эмоций. Ваш, Роман Коробенков Купить книгу

korobenkoff.ru Проза Я Стихи Comments