1.

Поезд продолговатой лентой подобрался к пестрой кучке встречающих. Выпустил Её из своего змеиного тела на растрескавшиеся плиты перрона, где она молча забрала из рук некого «джентльмена» свою спортивную сумку, не поблагодарила его, и, не спеша, направилась к массивному зданию вокзала. Над головой закаркал репродуктор, нервным голосом пытаясь что-то донести до масс, но голос был слишком невнятным, а хозяйка его не слишком этим озабочена, чтобы получилось связно. Гипа улыбнулась; это была вторая мандариновая долька её растущего настроения. Она долгое время не была здесь, тяжёлая сумка клонила левое плечо к низу, тогда как правое стремилось вперёд. Основным грузом служила одежда и косметика, так как в обществе Гипа привыкла быть ослепительной. Она не стала брать машину, хотя мясистые таксисты были почти назойливы, и, в общем-то, она устала. Сейчас ей попросту хотелось раствориться в людях, прежде чем придётся очертить вокруг себя жирный круг, чтобы никто не мог в него проникнуть.

Она смешалась с телами. Водоворот людей вынес её далеко за пределы вокзала и, избавляя от необходимости искать метро, сам бережно направил стройное тело в нужную нишу. Там ждали в своём механическом равнодушии бегущие ленты эскалаторов и яркие свечи высоких ламп, однозначные ко всему роду людскому, не исключая лучших его представителей. Гипа давно не была в столице, масштабность вяло угнетала, пока человеческий поток кое-как расставался со своей привлекательной составляющей. Гипа уплыла в один из переходов, спустилась в другую общую залу, села в нужную ей сторону, и через пятнадцать минут была там, куда стремилась. Машинально, уже погружённая в планы, она сняла гостиницу, которую снимала уже не в первый раз. Полысевший носильщик, с морщинистым скучным лицом не смог проигнорировать её и отрешенно предложил свои услуги.  Гипа села в лифт, оставив его за спиной, скрип проводил её до самого верхнего этажа - пятого. Там находилась небольшая комнатушка, с мебельным минимумом, потёртыми обоями, ярким натюрмортом, где основным предметом было яблоко, напоминающее задницу, возле которого безвольно развалился рак.

Гипа швырнула сумку на низкую кровать, замерла возле окна, коротая сигарету. Задёрнула шторы, достала из сумки бутылку вина и небольшой, но толстый альбом, неторопливо выпила пару высоких стаканов, полистала тёплые глянцевые снимки. Стало неповторимо уютно, из окон прошлого, с прищуром, глядела она сама, в разных городах, в разном сопровождении, с разными причёсками, разным цветом волос, разной улыбкой, с сигаретой, без сигареты, грустная, весёлая, разная. Но задержалась она лишь на десятке фотографий, замешанных где-то в середине, задержалась без особых волнений, почти равнодушно. Незаметно её разморило, ласковые мысли нежно обдували сознание. Гипа откинулась на кровать, левая рука дотянулась до сумки и вытянула оттуда пухлую записную книжку. Тонкие пальчики разломили её там, где надо, а острый ноготок нашёл нужное место. Занимало оно целую страницу, и вскоре ленивое смакование старой, чуть потрёпанной информации завлекло её в сон. Попала она туда так же, как попадала всюду - спокойно и беспрепятственно.

2.

Из вечного бега, из замкнутого круга работы, из подземных тоннелей метро, от проблем, размножающихся, точно насекомые, в общем, от моей нынешней жизни, оттого, что держит над телом прочный деревянный крест и жёстко дёргает за нити, вырвал меня мой собственный пейджер. Трагичный писк из прошлого, притом больного прошлого, из пыльных уголков сознания, из волшебной материи памяти вынырнул он, отдал столбняку всё окружение, оставил только меня и эти короткие острые строчки. Мгновенно сгенерировалось ощущение, словно я кому-то очень давно и очень много должен.

«Найди меня», - попросил пейджер и представился: - Гипа».

Я посмотрел на эти скупые слова и ничему не удивился, лишь в горле моём пересохло. Прошлое набросило на меня свои пахнущие нафталином сети, и, словно, очнувшись ото сна, я проводил взглядом извечную суету сует, откуда только что выпал, вновь прочёл сообщение и, некстати, всё понял и вопросов у меня не возникло.

Мне хватило двадцати минут, чтоб вскоре оказаться под высокими воротами нашего парка. Их побитая лепнина, оставшиеся полуслова какого-то каменного лозунга, высота арок пробудила во мне странные чувства, от которых нестерпимо заныло сердце. Ущербный асфальт ласково заманивал рыжим обрамлением листьев, и лишь дальновидная ворона не вписалась в эту сомнительную романтику, огласив своим тревожным карканьем осеннюю округу. Я вошёл в одну из арок, наблюдая её вековые трещины, инкрустированный в золото асфальт утянул меня в фонарные дали. Маршрут мой пролегал так же, как и четыре года назад. Он минул разного рода аттракционы, облезлые и похожие на трупы динозавров, задохнувшиеся в жажде фонтаны. Далее - десятки длинных зелёных лавочек и закончился подле обтянутого сеткой куба, где летом под напряжением бегали разноцветные машинки, а сейчас было  тихо и мирно. Лишь вросли в резиновое покрытие одинокие листья, а из-за прозрачности сетки вокруг открывался какой никакой - сусальный вид и ощущение безлюдности. Это был самый угол, конец парка и самая, хоть и небольшая, возвышенность. 

Подал голос пейджер, я схватился за него, ожидая вестей из заплечных будней, но это была Гипа. Она писала:

- Ты почти не изменился, -  в этом было преимущество сетчатого куба, над ним всегда висело солнце, что слепило приближающегося, но открывало великолепный обзор изнутри, не в силах пробраться сквозь непрозрачную крышу. Она прекрасно видела меня, когда как я был слеп и видел лишь куб. Я достал сигарету, эту пачку я купил двадцать минут назад, хотя не курил уже почти год. Я всё ещё думал, что это дурацкий розыгрыш, но самовольная уверенность уже сколачивала внутреннюю оппозицию. Я торопливо закурил, ища упряжь собственным нервам и мыслям.

Сетчатая дверь легко качнулась под моей рукой, и я вошёл внутрь. Она тоже не изменилась, если ни брать в расчёт тот фактор, что я по ней дико соскучился, хотя и опасался её появления. Цвет волос остался прежним, она так же курила, лукаво глядя в мою сторону, я не спешил подходить, и тогда она подошла сама. В крошечных, уже осенних коротких сапожках, в узких  черных брючках при стрелках, в белом свитере с большим высоким  воротником, в бледно-синем плаще.

- Здравствуй, - сказала она так, словно, мы расстались вчера вечером.

- Привет, - дрожа, как осиновый лист, сказал я. Она всегда вызывала во мне странного рода дрожь. Я пристально вглядывался в знакомые черты, и чувство было такое, словно, я пил воду, утоляя жажду. Коричневый волос, бритвенная острота черт, их затейливая мелкость, большая мимолётная улыбка, некрупный глаз под стать прочей миниатюрности, и всё при высоком росте.

- Как ты? - не давала она расслабиться.

- Так... - пожал я плечами и тут же пожалел о таком ответе, боясь, что она свяжет это смысловым узлом со своей персоной.

- Ты куришь? - вопросительно посмотрела она на меня.

- Курю, - признался я. - Несколько часов...

- Ты всегда курил, - улыбнулась она. - Когда я была рядом. Скажи, я всегда держала тебя в напряжении?

- Я очень дорожил тобой всегда, - сказал я. - Боялся сделать что-нибудь не так, а потому никак не мог расслабиться.

- Ты и сейчас не можешь, - заметила она. - Хотя, по-моему, наши отношения уже давно должны порасти бурьяном дружбы. А я опять вижу в глазах твоих прицел...

- Самоуверенность - это хорошо...

- Стеснительность - это мило... - повторила она бородатую фразу и звонко засмеялась, счастливая моим смущением. - Сядем?

Мы присели на два металлических стула, что стояли тут уже какой год, в рабочее время вмещая билетера и её деревянный ящик, с отделами, с мелочью, купюрами и билетами. Эта была единственная мебель куба, в углу же ровным рядком размещались цветные машинки, выглядевшие мертвыми и печальными. Вдоль них так же аккуратно и по росту располагались пустые винные бутылки.

- Ты чем-нибудь оформил столь радостное событие? - вопросила Гипа требовательно.

Я вынул из-за спины пакет и разгрузил его нам под ноги. Содержимое было подобно тому, что пустое, стояло в углу, только несколько выше классом. Я заметил, как она, - забавы ради, - смерила бутылки оттуда с тем, что доставал я, но совпадений не было, и она отвернулась, потеряв интерес.

- Мило, - повторилась она вновь, наблюдая винную худосочность, квадратную коробку конфет, с рисунком виноградных рощ, большую шоколадную плитку, два дежурных стакана, пачку сигарет и зажигалку.

Роз не было.

Я занялся пробкой, выдавливая ее внутрь, она сломала шоколад.

- Ты не видишь Жажду?

Их было две, великолепных подруги, чья дружба воплощалась в вечном соперничестве, в вечных интригах, к удивлению, в практическом отсутствии ссор. Им нравилось вмешиваться в личную жизнь друг друга с яростью урагана, оставляя там после этого выжженную землю, но в том месте, где выигрывала одна, в следующий раз побеждала другая.

Я изобразил отрицание, в тоже время, наполняя наши стаканчики. Она внимательно посверлила меня в область уха, затем сказала:

- Хочу повидаться с ней...

Я подал ей стакан, вынул из углубления в коробке бугристую большую конфетку и так же вложил в её маникюренную ручку.

- Она пьёт, - вспомнил я активный слух, настолько живучий, как будто олицетворял истину. - Неудачно вышла замуж, нигде не работает, живёт где-то в Химках, я видел её последний раз год назад.

- А как у тебя с удачей? - коварно использовала она тему разговора. Я больше всего боялся этого вопроса, и хотя ждал его, дождавшись, всё же не был готов отвечать и замешкался.

«...я твоя удача...» - мелькнула фраза из прошлого.

Затем в огорчении за медлительность и заминку, я сухо бросил:

- Замечательно... - год назад я женился. Познакомился с женой в Сочи.

- Я рада за тебя, - нарисовала Гипа на лице искренность. Хищная улыбка её на этот раз задержалась подольше. Она вглядывалась в моё напряжённое лицо, ища там каких-нибудь более конкретных ответов, затем приподняла стаканчик: - За хорошее продолжение того, что и так хорошо... - и вдруг она опять засмеялась. Засмеялась и выпила. - Извини...

Я промолчал. Но спустя мгновение мне в голову впилась одна мысль, и я вдруг резко решился:

- Я хочу познакомить тебя с ней, - как будто шутя, сказал я.

 Она улыбнулась.

- Серьёзно, - заявил я. - Ты надолго?

- На недельку, - пожала Гипа плечами. - На две...

- Мы могли бы встретиться вместе.

- Зачем?

- Я хочу, чтобы ты познакомилась с ней, - настаивал я. - Разве тебе не интересно?

- Не очень, - пожала она плечами, хотя я точно знал, что ей было очень интересно, но такова была Гипа. Она убила бы в себе любопытство, если бы знала, что оное может выдать её. - Неужели она так красива, что ты хочешь тем самым  толкнуть меня в объятья комплексов и поздних сожалений?

- Она очень красива, - убеждённо и с фанатизмом в голосе проговорил я. - Она сама красота. Когда я гляжу на неё, то во мне начинает кипеть кровь. Я ловлю каждое её движение, как проявление чего-то небесного, как чудо природы. Я не могу поверить, что если она просто идёт, то это просто так, мне кажется, когда это случается - на другом конце земли начинается война, или извергается вулкан...

- Теперь уже я хочу с ней встретиться, - перебила меня Гипа тоном боксёра-тяжеловеса, который примеривается к потенциальному противнику. И так было всегда: её собственный пол был для неё общим врагом, даже если она не имела ни на кого серьёзных видов. Такое вот злое бессмысленное даже вандальское участие доставляло ей особое удовольствие, словно тем самым, она досыта поила своё самолюбие, и без того размеров дирижабля. Глаза её возбужденно вспыхнули, что вызвало во мне вкрадчивый смешок.

- Когда? - прищурилась она, пока я наполнял стаканы. 

- Завтра, - сказал я. - Помнишь, китайский ресторанчик, где мы ели с одной тарелки? - она кивнула. - Там, в пять.

- Договорились, - губы её преломила улыбка. - Ты не торопишься? - а это было коварно.

- Я... - сказал было я, но вспомнил, что получив сообщение, отменил все свои сегодняшние дела. - Ты... - слов не нашлось.

- Я хотела увидеться с Астмой, - пояснила Гипа. - Мы созвонились утром, договорились, что я сегодня приду к ней в гости. И я сказала, что буду не одна, - мне польстило, что Гипа выбрала мою персону в качестве спутника. В прошлом её независимость часто живилась моей кровью. Мне так же очень хотелось повидаться с Астмой, которая когда-то жила с нами в нашем родном городе, была очень привлекательна собой, с некоторых пор мы были знакомы, но не виделись уже давно.

- Я давно её не видел, - сказал я, словно мотивируя свое согласие, на что Гипа лишь понимающе усмехнулась:

- Супруга не будет тебя искать, если ты чуть задержишься на работе?

- Я не задерживаюсь на работе, - я не стал играть в её игры. - Я встречаюсь со старыми друзьями...

- За старых друзей, - приподняла она стакан.

Я задел своим стаканом её, и мы выпили.

- Меня ты тоже представишь, как старого друга? - полюбопытствовала Гипоксия, поднимая с пола свою белую сумочку, чьи сметанные бока покоились на цветном целлофане. - Завтра, в пять?

Я печально улыбнулся ей в ответ:

- Хотел бы я, чтобы все было так просто...

- Всё и есть просто, - с умным видом разглагольствовала Гипа. - Мы друзья, когда-то бывшие любовниками, о чем упоминать не обязательно, в силу чего актуален лишь наш нынешний статус. Статус друзей.

- Ты скажешь это завтра, - плел я интригу, подзуживая её любопытство. - В пять...

- Что такого особенного в ней? - прищурила глаза Гипа. - Отдерни занавеску.

- Поделись стратегически важной информацией, - перевел я. - Прости, нет. Будь готова к неожиданностям... - я плеснул нам на дорожку, мы быстро выпили. Она медленно качнулась в сторону выхода, приглашая меня тем самым, следовать за нею.

- А они предвидятся? - изогнула она хитрую бровь.

- Не знаю, - пожал я плечами. - Может быть и нет... В принципе, там нет ничего такого, чтобы ты не знала... - тем самым я запутал её ещё больше. Гипа рассерженно замолчала, пытаясь понять, что я имел в виду: её осведомленность в «женском» деле, либо что-то своё, понятное в данный момент только мне. Мы покинули место нашего свидания.

- Знаешь, - сказала она, наконец, когда мы выбрались на асфальтовую дорожку. - У нас не получается полноценного диалога, потому что я не владею той полнотой информации, которой владеешь ты. Получается довольно странная беседа.

- Я готов продолжить этот разговор завтра, - невозмутимо сообщил я. - После пяти...

Гипа презрительно скривила губы, давая понять, во-первых, что ей, по большому счёту, глубоко наплевать на мои загадки, во-вторых, это ещё не факт, что ей завтра вообще захочется общаться на эту тему. Однако, я знал: ей дико любопытно. Я улыбнулся, представив завтрашнее «пять», куда Гипа несомненно явится во всём своем женском всеоружии, активизировав все маломальские детали себя, проявив к каждой из них острое внимание. Разбудив всё, что покоится в милом флаконе под названием её, ожидая, что против неё будет выставлена столь же сокрушительно боеспособная единица, вооруженная до зубов, плюс некое секретное оружие. Первым тяжеловесом, которого ей предстояло тут одолеть, для разминки, была Астма. В некотором смысле она специально брала меня с собой, будто тренируясь перед той главной встречей. Астма была весьма не дурна собой, дома они были мало знакомы, и их интересы почти не пересекались, зато в Москве дамы порой встречались.

- Сколько лет прошло?

- Четыре года. Когда-то я думал, что не смогу прожить без тебя и десяти часов, иногда даже испытывал себя, не звоня тебе несколько дней.

- Дурак, - коротко определила она.

- Почему? - не понял я.

- Зачем?

Я не знал, как объяснить. Тогда я сопротивлялся ей, как неким демоническим силам, без устали мутившим мой рассудок, заполнявшим моё сознание, управлявшим мной на расстоянии. Объяснения остались в том времени.

- Не знаю... У тебя так никогда не было?

- Никогда, - чуть подумала она. - Я не создавала для этого предпосылок...

- В смысле?

- Не влюблялась...

- Никогда?

- Ни разу, - с серьёзной миной ответила Гипа. Это была месть её за мои интриги. Я понял это, но мне всё равно стало неприятно. Злая честность была её любимым оружием. 

- Я тоже, - поделился я.

Ложь далась легко, не смотря на её пронзительный взгляд. Мне захотелось закурить, но я подозревал, что Гипа правильно это расценит, потому я сдержался и спокойно подержал её глаза. Наконец она отвернулась, сделав вид, что по большому счету ей всё равно. Мы мерно двигались по асфальтовой дорожке, вокруг мертво высились впавшие в осеннюю спячку аттракционы. Ближе к небесам снова ругались вороны, вокруг не было ни души, и в довершение, навевая мысли о нереальности происходящего, установился редкий погодный штиль, сродни парковому безмолвию.

- Этот парк всегда был такой, - словно прочла Гипа мои мысли. - Он словно создан для таких вот парочек, - кроме центральной дороги тут было множество мелких извилистых путей, и было их так много, что парк мог быть далеко и не пуст, но благодаря этому лабиринту асфальтовых лент и густоте растительности, создавалось ощущение одиночества, так как иное присутствие надёжно укрывалось подобным хитроумным устройством местного ландшафта. - Заметь, мы идем по центральному пути, и никого... - как будто специально, впереди, на дорожном возвышении вдруг объявились две человеческие фигурки.

Я незаметно ухмыльнулся.

До фигурок мы двигались молча. Гипу взбесило такое ситуационное вероломство, кроме того, она, возможно, слышала мою усмешку, но, минув двух серьёзных, как жизнь, милиционеров, вновь подала голос:

- Эти не в счет...

3.

На выходе мы поймали такси. Путь до Астмы был не близкий, а на романтику метро мы были уже не способны. Желтые дверцы совпали в хлопке, разметав в стороны лиственные пирамидки. Нарушая глухую тишину, в наше объединенное сознание вдруг вторгся старенький магнитофон, памятую о чем-то музыкальном пяти-годовалой давности. Седая голова водителя качалась в такт музыке, а в такт ей качала своей забавной макушкой маленькая оранжевая собачка на приборной доске.

- Тебя кто-нибудь ждет там? - поинтересовался я, когда мы плавно тронулись. Я не имел в виду то место, куда мы направлялись в данный момент.

- Меня всегда кто-то ждет, - пожала она плечами, и будь эти слова рождены в других устах я бы, наверно, дернул бы уголком губ, забавляясь такому бахвальству, но в её интерпретации это звучало без всякого кокетства. Мне вдруг стала очевидна риторичность моего вопроса.

- Кто он? - спросил я, сооружая физиономию поблагодушнее, дабы её внимательные глаза не прочли чего-нибудь более рядового любопытства.

- Горнолыжник, - отозвалась она. - Спортсмен.

- Ты любишь его?

- Тему любви мы с тобой уже сегодня обсуждали...

- Что же держит тебя с ним рядом?

- Ничего не держит, потому я здесь, езжу с тобой по старым друзьям...

- А что ты сказала ему?

- Ничего, просто собралась и уехала...

Я не нашелся, что спросить ещё. Мне припомнилась масса схожих ситуаций, где главным героем был я, когда Гипу аналогично ничего не держало. Когда она ничего не говорила и могла так просто исчезнуть, вновь объявившись гораздо позже, с невинной улыбкой на этом злом лице.

- Ты действительно любишь её? - спросила теперь уже она.

- Действительно, - сказал я. - Её нельзя не любить. Если я умру рано, то только потому, что любовь в лохмотья истреплет моё сердце. Я не представляю, как буду жить без неё. Она нужна мне, как воздух...

- Красиво, - с уважением отрезала Гипа, прервав меня, притом, что уважение это было не ко мне, а к той, о которой она пока только слышала, и ничего больше. Тем не менее, ей не хотелось слышать подобного, и по лицу её уже было видно, что она пожалела о вопросе. Диалог вдруг зачах, а над бровями её вдруг проснулись едва заметные морщинки, обозначая озабоченность, главной причиной которой, я уверен, были завтрашние пять часов. Это вновь выбросило на лицо моё улыбку.

- Будем молчать? - подначил её я, намекая на свою понятливость.

- Мы не виделись кучу времени, чтобы молчать? - не поддалась она, параллельно пытаясь заставить меня почувствовать себя идиотом, или, по крайней мере, человеком, задающим глупые вопросы.  

- Наверно, нет, - поддался я и почувствовал себя глупо.

- Расскажи, - не стала продолжать, хотя могла и любила так делать, Гипа. - Где вы познакомились?

Я чуть выждал, пытаясь сориентироваться.

- Там где и с тобой, - пожал плечами я. - На пляже...

- Она была в купальнике?

- Конечно...

- У неё хорошая фигура?

- Очень... У неё неправдоподобно длинные ноги...

Гипа машинально скосила глаза в сторону своих ножек, замаскированных в черные брючки, и там увидела то же самое, о чем я только что говорил.

- А купальник был открытый?

- Нет, закрытый... - этот психологический тест не нравился мне своей непонятностью. Мимоходом я закурил, подал сигаретку ей, и мы красиво сыграли. Я выбросил руку с зажигалкой и пламенем, она чуть двинула уголком рта, пасуя туда сигарету, дабы коротко задеть ею оранжевое пламя. Все получилось. 

- Я бы одела открытый... - задумчиво заметила она, затягиваясь. - У нее что-то не в порядке в талии?

- Ты бы да... - не стал спорить я. - Полный порядок везде, дорогая...

- Цвет? - прищурила глаза эта ведьма.

- Синий, - сквозь зубы ни смог не ответить я, и в бегстве от её глаз почувствовал, что краснею.

- Синий... - протяжно констатировала она.

- Психологический тест?

- Может быть, она понравилась тебе ассоциативно? - кокетливо вопросила девушка. - Пляж, хорошая фигура, неправдоподобно длинные ноги, синий купальник...

- Закрытый, - опять напомнил я. - Скромнее, леди... Синий тоже бывает разный!

- Мелочи, - отмахнулась она и выдала. - Нюансы. Наложение эмоционально активных воспоминаний, пронизанных чувственными элементами, привело к синтезу двух жизненных фрагментов. После чего ассоциативное восприятие, невольная рефлексия привела к созданию того образа, который мне уже полчаса описываешь. Образа, кстати, комбинированного, то есть воссозданного тобой, в рамках защитной функции твоей психики на душевно-разлагающую динамику собственной чувственной сферы.

- И в чем же, по-твоему, причина душевно-разлагающей динамики? - постигая её вечные намеки, в свою очередь прищурился я, слегка опешив.

Гипа хитро улыбнулась, но глаза её убежали в сторону окна, а на лицо выплеснула краска. За окном было действительно красиво, но в данный момент взор этой самовлюбленной бестии застилали собственные мысли, сердечно любящие свою хозяйку.

- И к чему ты это все? - я хотел продолжить её смущение, заставляя объяснять мне ход своих мыслей.

- Может быть, ты не любишь её? - посмотрела она на меня внимательно.

- Может быть, ты любишь не её? - осклабился я.  - По-моему твой вопрос звучит так.

- Предположим. И?

- Её, - убежденно сказал я. - Но действительно пляж, длинные ноги и синий купальник.

- Странно...

- Странно ли...

Гипа надула губки и демонстративно отвернулась от меня, предоставив на обозрение гладкий затылок, беззащитный от волос, стянутых в тугой хвост на темечке, и окруженный широким воротником кофты. Этот кусочек её был так же несдержанно мил, как и все прочее, в совокупности представляющее Гипу. Я долго всматривался в него, как вдруг заметил, что на меня уже пристально смотрят хитрые глазки.

- Просто обидно слышать то же по отношению к другой женщине, что ты не раз говорил мне, - после непродолжительной дуэли взглядов, заявила она, любительница заявлений, ультиматумов, а с тем колючих укоров и злющих словесных москитов. - Получается, что ты говорил это неискренне. А раз так, значит неискренне и все то, что ты говорил мне вообще. Получается так, что я не могу верить уже ни чему из сказанного тобой ранее, а это очень тяжело, ведь ты часть моего прошлого... - на моих глазах умирал исключительный следователь.

- Мне трудно вспомнить было ли это искренне, - выстрелил я в упор. - Так как прошла уже куча времени. Если ты напомнишь, что там конкретно я говорил, могу попытаться вспомнить степень своей искренности...

Глаза Гипоксии в секунду из человеческих сузились в кошачьи, красивое лицо её стало металлическим. Она с неожиданной ненавистью окинула меня взглядом, не верящим в мою полноценность. Губы бесшумно сдулись и то, что осталось и не подобралось, загорелось презрением.

- Думаешь, есть нам смысл ехать в одной машине? - холодно поинтересовалась она.

Я не стал отвечать на этот очень сложный вопрос, воткнул окурок в пепельницу, попросив таксиста остановиться, и, бросив ему на сиденье полтинник, вышел в шум и редкий холодный дождь. Прежде чем закрыть двери, я наклонился над широкой берлогой салона и, вдумчиво побродив глазами по дорогой мне блуднице, встретился с ней взглядом в отражении. Аналогично милое, не моргая, последнее смотрело на меня из противоположного окна, делая вид, что увлечено природой.

- Неправдоподобно длинные ноги, - бросил я фразу в тот мирок и, расставаясь с ним, хлопнул дверью. Эта последняя фраза, брошенная словно и ни к чему, на самом деле обладала мощнейшей психоделической силой и спустя рядовую констатацию оказывала пораженческий эффект на сознание поражаемого, безусловно женского полу. Усваиваясь жертвой, претерпевая различные смысловые приложения, изнутри она разлагала и негативные последствия сказанного дотоле, и постепенно перестраивала общую отрицательную массу в легкий позитивизм.

 Воротник моей куртки сам по себе подобрался. Я застегнул молнию, убрал руки в карманы и, проводив длинное желтое тело такси взглядом, безразличной походкой неработающего бездельника побрел прочь, согнувшись под острой тяжестью погоды. Настроение мое, тем не менее, было приподнято, я даже улыбался, вальяжно шагая по лужам. Мимо бодро проносился зонтиковый люд, но меня интересовала только лишь неприметная сине-зеленая вывеска «Кафе», под которой неоновыми пузырями светились кровавые буквы «Открыто». Я поверил этой надписи, и уже через пять минут сидел в теплом уютном заведении, где почти никого не было и позволялось курить. Широкое окно, возле которого я занял столик, выходило на улицу, и было видно, как дождь флегматично долбит асфальт. Первым делом я вновь закурил, ожидая, когда меня заметят.

Присутствие со мной в одном городе Гипоксии мягко волновало меня. Она вновь применяла свою старую тактику - появление из ниоткуда, что позволяло ей в отдаленном прошлом странно оказываться на днях рождения моих знакомых, которые и не должны были знать её, когда как именины многих наших общих друзей ею нагло игнорировались. Она легко могла очутиться свидетельницей на свадьбе какого-нибудь моего сослуживца. Сидеть за соседним столиком в месте, куда я выбирался впервые, когда как масса приличных заведений вокруг зоны нашего проживания не удостаивались её присутствия. Она могла быть, а могла и не быть, а потому бесполезно её было ждать, она появлялась из ниоткуда и пропадала так же в никуда. Ныне же я собирался перенять её тактику.

- Что-нибудь будете заказывать? - отвлекло меня от окна и мыслей миниатюрное белобрысое создание. В коротких пальчиках её подпрыгивал блокнот, и бегала ручка.

В данный момент в пище меня интересовала скорость её приготовления и потребления. Я заказал все самое простое, убил в пепельнице сигарету и, дождавшись, скоренько поел,  размышляя о том, как забавно сегодня заканчивается день. Расплатившись, я выбрался обратно под дождь. Там меня привлекла своим цветом красная телефонная будка, где я и оказался, выбирая из массы самых разных карточек - телефонную.

- Алло? - этот нежный голос был следующим фрагментом моей жизни.

- Любовь моя, - сказал я, дав ему, красивому, стихнуть, а эху жалобно погибнуть. - Я сегодня задержусь, приехал один старый друг и мне нужно провести с ним время.

- Ты меня познакомишь? - спросила жена, в голосе которой едва различались недовольные нотки. Это означало: «а почему бы вам ни приехать к нам, ни взять вина и ни устроить легкий кутеж», но я не стал разоблачаться, что слишком умный, и ответил так:

- Само собой. Но сегодня мы едем по старым знакомым, - тон мой был непреклонен. - Помнишь, китайский ресторанчик, где мы ели с тобой с одной тарелки? Завтра в пять, там.

- Мне ехать туда одной? - в металлической тональности вопросила супруга.

- Мы поедем вместе, - ответил я. - Я приду утром. Хорошо?

- До утра, - по-своему ответила она и повесила трубку, оставляя иное на мое размышление. Она была настоящим мастером психоделических фраз. Почти сразу мне захотелось перезвонить, но я точно знал, что если хочу что-либо изменить, мне нужно отправляться со старым другом домой. Либо же звать суженую к нам, третьего тут дано не было, а потому я с сожалением выдернул карточку из паза, покинул телефонную будку и, подобравшись к краю щербатого тротуара, поднял руку.

Ещё одно желтое тело мгновенно и с удовольствием съело меня, чтобы выплюнуть уже через полчаса не утомительной езды под джаз-музыку и дождливое соло на другом конце Москвы.

3.

Звонок механически, но словно птица засвиристел. В волнении я весь подобрался, слыша, как тревожно постукивает по мелодичным ребрам бойкое сердчишко. Пакет с вином, конфетами и мороженым тортом перебрался вперёд, нагрузив мои колени, словно, я пытался создать себе тем самым символическую защиту. За металлической дверью с одиноким глазком и номером «66» мерно плескалась незатейливая музыка. Женский щебет, явившись вдалеке, вдруг принялся тонко нарастать. Стали понятны отдельные смешные слова, замки громкоголосо защелкали, пока я весь напрягся, чувствуя, как влажнеет нос и подмышки, и передо мной предстала Астма. Она была в цветастом халате, полном огнедышащих черных драконов на алой шелковой ткани. Голые ноги с прозрачными ногтями подпирали пол черными туфлями на очень высоком каблуке. Волосы её были едва собраны в хвост. Она курила нечто тоненькое, чисто женское, и выглядела очень по-домашнему, если не считать туфли, но так она любила, мешать не смешиваемое, совокуплять не совокупляемое. Огромные глаза её неторопливо сосредоточились на мне. Прогнозировать дальнейшее было опасно, ждать тем более, потому я не дал ей опомниться и, шагнув вплотную, страстно припал к большой широкой пьяной улыбке. Последняя собралась было аккуратно померкнуть, в силу имевшего места в душе её некоторой доли отрицательного, повязанного с моей отвратительной персоной. Видимо отрицательного было все же меньше, чем я думал, а может потому, что все имевшееся отрицательное все равно зиждилось на тонких подпорках положительного, но на поцелуй Астма ответила. Хотя не обняла и вообще рукой не пошевелила, а ведь руки её были самые говорящие во всей её совокупности. Длилось это довольно долго, я соскучился по ней, она соскучилась по мне, но инициатива разрыва осталась за ней. А следом обычно нежная ладошка её взлетела, и щеку мою обожгло яростное пламя. Я доблестно вытерпел эту острую боль от тяжелой руки её, затем, потупив взгляд, сказал кодовое слово:

- Прости... - лик мой изображал смирение, вид был полон раскаяния и печали.

- Простила, - ответила она, фокусируясь на отдельных чертах моего лица, словно восстанавливая его в памяти. - Ну, и где ты был все это время?

- С женой, - ответил я правду, осознавая, что как раз она-то и будет для неё менее всего болезненна.

- Жена... - протянула Астма, но лицо её посветлело. - А у меня гости...

- Я знаю... - кивнул я, с мелкой ухмылкой.

- Знаешь? - нахмурилась Астма. - А она не говорила, что вы виделись...

- Виделись, - повторил я за ней. - А потом поссорились.

Астма повторила мою ухмылку, и я пожалел, что сказал о нашей встрече с Гипой. Затем она посмотрела на меня сверху вниз, задержавшись на глазах. Гибкое тело её слегка сдало назад, и проход освободился:

- Заходи...

- Сейчас, - я нерешительно замер на пороге. - Пойду перекурю, - затем смущенно потрогал щеку. - Остужусь...

- А, - поняла она, и вдруг левая моя щека, аналогично правой, взорвалась пламенной болью. - Не торопись особо... - глаза её торжественно поблескивали, она была уже пьяна и в этой пьяной дымке отчетливо красива. Вульгарность её вида и маслянистых глаз, чьи размеры затягивали и мутили, защекотали меня изнутри. Я видел бледные рядки рождающихся морщинок, тёмные круги под глазами, неприбранный волос, тем не менее, память прошлых лет вдохнула в мои симпатии к ней новые силы. На ходу обременяясь сигаретой, я вручил ей пакет и поспешил вниз. Сигарета, как ни странно, не помогла собраться с мыслями, хотя обычно служила некой осью, на которой понемногу начинала крутиться упрямая сфера моего мышления. Не любящее сосредоточения, левое полушарие моё стоически циклилось на Гипе, правое нервно перебирало четки нескольких минут общения с Астмой. Где-то посередине ещё и обыгрывалось длительное удивление о сегодняшнем дне, неожиданно интересном. Кроме всего прочего, яростно горели обе щеки, заряжая и без того горячую голову мою нездоровым огнем. Дождь мгновенно умирал на их конфорочной злости, и лишь спустя минут пятнадцать я решился наконец-то встать и вернуться под те самые двери, с колышущейся за ними легкой музыкой.

Астма намеренно долго, изводя меня, не открывала. Механический соловей её устал заливаться, прежде чем за тонким деревом родился нежно-пьяный говорок, с кем-то продолжительно переговаривающийся. Затем замки вновь сдали позиции, и моё бренно-мокрое тело было допущено под низко висящую китайскую лампу с кисточками, кроваво-красные обои под вид кирпича, в множественность женской обуви, громоздящейся полукругом, да лукавые глаза хозяйки дома, в которых горели всё те же продолговатые китайские плафоны.

- Вы к кому? - вопросила она, держа в руках фужер, где опасно покачивалась красная жидкость, напоминающая то, что я покупал полчаса назад в магазине неподалеку.

- К одной женщине, - тонко и вполголоса пропел я. - У которой давно не был, но о которой всегда вспоминал и к которой меня всегда непостижимо тянуло.

- Ложь... - отрезала Астма. - Вспоминал бы...

Я не дал ей договорить, многозначительно показав безымянный палец, где тускло для меня, но ярко для неё поблескивало золотое кольцо. 

- Я не сказала ей, что ты здесь, - заявила Астма, наблюдая, как я разуваюсь. - Той, о которой ты всегда вспоминал и к которой тебя всегда непостижимо тянуло... - я смутился, потому что пытался вести себя с ней так, будто она дура. Женская ладошка вновь взлетела, вожделея деструкцию, но подле самой цели я цепко изловил её:

- Не увлекайся, - попросил я и едва успел поймать вторую руку. - Не нужно! - голос мой был тверд и сух, и Астма обмякла, перестав твердо стоять на ногах, по причине чего мне пришлось поймать её:

- Сволочь ты... - убежденно бросила она мне в уши.

- Сволочь, - согласился я.

Мягкое тело её вдруг заново налилось силой. Она встала на ноги, высвобождаясь  из моих рук, пепельные волосы её, кстати, уже были убраны и захвачены заколкой. От неё приятно пахло, при том запах был совсем свежий, так же свежи были и губы и количество пудры на чуть увядших щечках.

- Идем, - позвала она, и мы покинули прихожую, двигаясь вдоль нарисованных кирпичей. Проложили собой букву «Г», после которой нас встретила белая дверь, с вставленным витражным стеклом, сквозь которую разноцветными кусками просвечивала женская головка, размытая в духе Пикассо.

- Гипочка, - ласково пропела Астма, чуть приоткрыв двери. - Тут к нам кое-кто зашел, я думаю, ты будешь рада его видеть, - двери с силой распахнулись и шумно ударились в стену, едва не потеряв витражное стекло. Открылся обзор на тесную, но уютную кухоньку, с небольшим круглым столиком в углу. Вокруг него стояли два стула и табуретка, поверх уместились нехитрые яства, и лишь одно место было занято. Я увидел неправдоподобно длинные ноги, возлежавшие друг на друге, тонкую кисть, ловко вращающую фужер вокруг своей оси, розовый уголок губ, справляющийся с сигаретой, белый свитер, продолжающий аккуратный профиль, отличительно белого цвета. Удивленное лицо Гипы перестало быть таковым при виде моей наглой физиономии. Она приподнялась, изображая счастливую улыбку, театрально обхватила меня за шею и попыталась даже чуть раскачаться. С тем, уловив мою не расположенность к её играм, просто чмокнула в алую щеку и вернулась на место, где изобразила холодное равнодушие.

- Как ты? - спросила она, как будто бы и не заинтересованно. Я привык играть в её игры, и знал, что это холодное безучастие скоро пройдет, так как такой сценарий возможен лишь при наличии двух мужчин и одной женщины, и никак не наоборот.

- Ничего, - немного подыграл я. - Как ты? - большая улыбка Астмы обжигала меня сбоку.

- Тоже ничего, - поморщилась Гипа. - Выпьешь?

- Меньше официальности, ребятки, - вмешалась хозяйка квартиры, ловя сильной ручкой длинное горлышко бутылки, а другой рукой роняя меня на табуретку. - Я наслышана о большем огне в вашем прошлом, нежели видно из этого скучного диалога. Что скажешь, румяный? - выразительно глянула она на меня.

- А я и не знала, что вы так хорошо знакомы, - наблюдая, как растет уровень жидкости в её стакане, молвила Гипоксия. - Давно знаемся?

- Пару лет, - пожал я плечами, а Астма добавила:

- А то и более, - ухмылка разверзла её красивый рот. - Москва, дорогая, она объединяет тех, кто приехал в неё из одного места. Это ты к нам в гости.

- Да, - согласилась Гипа, поднимая свой фужер. - Я в гости к тебе. И к тебе я в гости, - глянула она на меня, намеренно разделяя нас, «москвичей», в своем сказе, при том вставляя шпильку Астме наоборот за вышеуказанное наше объединение. - За хороших гостей и за друзей во всех городах, - мы дружно выпили, после чего Астма так же заняла свое место за столом.

Две пары разных глаз, больших и маленьких, но каждые из которых были примечательно замечательны, обладали своей силой воздействия, могли сжечь, могли вдохновить на подвиг, а могли и заморозить в лед, собрались на моей скромной персоне. Две разные улыбки, каждую их которых хотелось накрыть своей, понимая моё бедственное положение, разлились на ослепительно красивых лицах, не упуская слов и тем молчанием угнетая меня. Игра усложнялась. Они не захотели соперничества, которое было смыслом их жизни в прошлом, они не стали незаметно охмурять меня, дабы проверить силу своего оружия, как это было раньше, и где обе они были отличные специалистки, - не хватало только Жажды. Они выбрали меня в качестве жертвы, обе имели на меня небольшой, но зуб, а посему решили  малость помучить и избрали общим врагом. Это я прочел в их глазах и улыбках, это прописалось в их молчании. Положение моё отличалось незавидностью, усилием воли я сконцентрировался на пачке сигарет и неторопливо закурил. Затем одним махом допил своё вино и поочередно, но подолгу посмотрел на них, на каждую.

- Рад видеть вас обеих, - сказал я тогда, приняв свою очередь объединять и понимая, что для них, себялюбивых, это острее, чем удар ножа. - Вы так замечательно выглядите, - лицо мое было искренне, но я обобщал и видел, что им это не нравится, так как чем больше обобщения, тем меньше искренности. - Годы бегут, а красота не вянет. За вечную красоту, - бутылка по очереди оббежала их стаканы. Первой я все-таки налил Гипе, что и обусловило большую её радость тосту, так как эту малость она правильно приняла за более четкий акцент на возбудителе моего тривиального красноречия.

- Ты тоже ничего, - мстительно заявила Астма, и обе они звонко рассмеялись, притом смех был нарочито долгим.

Я не подал и виду, добавив лишь:

- Пластическая хирургия...

- Представляешь, - вдруг перебила меня Гипа, обращаясь к Астме. - Рома обещал познакомить меня со своей женой, так красочно описывал её, так заинтриговал. Ты случайно незнакома с ней?

Астма покачала головой.

- Не видела? - вопрошала хитрая гостья.

- Ты уже спрашивала, - лениво брякнула Астма, пряча волшебное лицо свое в сильных ладонях. - Забыла? - Улыбка Гипы померкла, лицо стало вновь металлическим. Глаза с ненавистью опустились на затылок соплеменницы, и если бы взгляд был тяжелым предметом, за жизнь хозяйки квартиры я бы не сделал ставку. Игра вновь поменялась, похоже, стервозная Астма решила играть против всех. Она отняла лицо у рук, торжественная улыбка обременила нежные черты её красивым сволочизмом. Она краем глаза глянула на Гипу, которая уже была спокойна и притворялась пьяной:

- Неужели? - высоко подняла она брови. - Видишь, перехвалил ты нас, Ромочка, стареем. Я не помню, что спрашивала, она же не помнит, что так и не ответила, ибо в двери прогремел звонок, то приехали вино, конфеты, с ними торт, а с тортом кот, - Гипа приняла её правила. Начиналась игра каждый сам за себя, и дабы было легче оформиться в новых условиях, я одной рукой восполнил наши стаканы.

Астма прыснула.

Гипе это не понравилось, она зло проглотила соседку глазами, затем повернулась ко мне:

- Сигарета?

Мои закончились.

Две пустые пачки лежали на столе, а при упоминании о сигаретах всем захотелось курить.

- Нам нужны сигареты, - констатировала Гипа. - Если я попрошу, ты сходишь? - полуласково улыбнулась она в мою сторону. Не идти было бы странно, и я пошел, не торопясь, оказавшись за дверью. Ушел туда, откуда принес вино, торт и конфеты и не было меня, примерно, минут пятнадцать-двадцать, а когда вернулся, с двумя пачками сигарет и ещё парой пыльных бутылок вин, то застал следующее. Гипа размеренно пускала в потолок синий дым «Парламента», перед ней лежала только что распечатанная пачка. Лицо её было, как всегда бесстыже, и на мой непонимающий взгляд она заявила:

- Нашла у этой суки...

Но это было не самое интересное. Рядом пыталась удержаться на стуле одурманенная Астма, глаза её были закрыты, а пальцы судорожно ловили кромку стола. Голова клонилась к низу, и лишь малая часть её существа ещё пыталась сопротивляться. Мне показалось маловероятным, что она напилась так с двух бутылок сухого.

- Что с ней? - посмотрел я на Гипу.

- Клофелин, - спокойно ответила Гипоксия.

- Откуда он у тебя?

- Из недавнего прошлого, - ответила Гипа. - У меня был тяжелый период, когда мне нужны были материальные средства и при этом стояла задача сохранить себя, как женщину, понимаешь?

- А её зачем?

- Она устала, - просто объяснила бесовка. - Да, и не нужна она нам. Я уже узнала, что хотела.

- А что ты хотела узнать?

- Кто из нас ещё на что способен, - серьезно пояснила Гипа. - Жажда пьет, посему я могу её и не навещать, но мне было интересно, что сталось с Астмой. Результат меня удовлетворяет, я это вижу из собственных наблюдений и твоего поведения, - мания величия скользнула у неё на губах самодовольной улыбкой, самоуверенность её была сокрушающа и заразна.

Я поставил на стол вино, бросил сигареты. Глаза мои с сомнением поглядывали на проваливающуюся в сон Астму, я вглядывался в её млеющий лик, иногда переводя взгляд на Гипу, что равнодушно курила, не глядя на нас.

- В вино? - полюбопытствовал я.

- Туда, - неохотно ответила девушка. - Забудь про неё. Ты здесь не для этого, она бы только мешала. Я хочу пообщаться с тобой, она нужна мне была лишь на пять минут, для констатации.

- Пообщаться...

- Да. Поговорим?

- Давай.

- Я хочу повспоминать, как это было, - лукаво подмигнула она мне. - Я люблю рыться в прошлом, а ты ведь часть моего прошлого... Так же, как и я, часть твоего... 

Я смирился и не задавал больше вопросов, на которые она не хотела давать ответы. По большому счету Астма действительно была не нужна нам, мне конкретно, хотя я, сродни прочим самцам, и помаргивал в её сторону своим серым оком. Но причина, по которой я был здесь, и даже не то что бы был, а примчался сюда, как до этого примчался в старый добрый парк, сидела рядом со мной, вытянув вперед неправдоподобно длинные ножки. Мило пускала колечки, улыбалась все понимающей улыбкой, от которой мне становилось не по себе. Та, у которой я так давно не был, но о которой всегда вспоминал и к которой меня всегда непостижимо тянуло. Даже в то время, когда мы не виделись кучу лет, не было такого, чтобы хотя бы раз в три дня не дотянулся я мыслью до этого замечательного профиля и анфаса, и по сердцу моему и памяти не побежала гармоничная рябь, что бывает на воде при легком ветре.

- Ты не только часть моего прошлого, - глядя прямо в демонические глаза её выдал я. - Ты часть меня вообще... - вино тянуло к откровению, прошло много лет и то, что я говорил ей тогда, захотелось сказать сейчас. Мне было известно, как любит она говорить на такие темы, и как нельзя ей рассказывать ничего такого.

- Не люблю быть частью чего-то, - наморщила лоб и нос Гипа. - Люблю быть целостностью, - длинные её, но, тем не менее, пальчики собрались вокруг наполненного моими стараниями фужера. Следуя её ходу мысли, я подхватил свой. - Я хочу посмотреть кое-что, - вкрадчиво добавила она и приподнялась. - Тут должно было кое-что остаться, - руки её легли мне на плечи и притянули к себе. Горячая голова моя, как в снег, ласково погрузилась в белую шерсть, под которой замечательно дышала Гипина грудь. Но ухватив меня за волосы, она отняла моё лицо от себя, пальцы её собрались на моем подбородке, она потянула его вверх и, внезапно приложив к губам моим собственный фужер, резко влила содержимое внутрь. Далее сильные пальцы взялись за воротник моей рубашки и, рванув его, оставили вещь без двух верхних пуговиц. Это позволило ей оттянуть ворот назад и увидеть мою спину. Злая ручка скользнула туда, и я почувствовал, как по множественным рубчикам на плечах моих и спине скользит электрический кончик её пальца:

- Сохранились, - удовлетворенно молвила Гипоксия. - Это хорошо, - то были укусы, старые, превратившиеся в рубцы. Шрамы, глубокие когда-то, дико болезненные и по мере причинения их, и по мере заживления. Их было много, и все они были частью её. Она страсть, как любила кусаться, и я не мог запретить ей, зная, какое удовольствие это доставляет её маленькой экстремальной сущности. Она отняла руку свою от моей спины, крепко взяла меня за плечи и оттолкнула от себя, разрывая интимное действие моих рук:

- Налей! - показала Гипа свой пустой фужер. Я сделал это так быстро, что залил скатерть. Девушка опустилась обратно на стул.

- Расскажи мне обо мне, - попросила она, начиная одну из любимых ею игр нашего прошлого. - Только ты умеешь говорить правильно, остальные лишь чувствуют, но настолько убоги словесно, что не могут выразить этого, и мычат лишь свой пустое «люблю». А ты можешь расшифровать, что творится в душе твоей и при том не сказать самого главного, что безумно раздражает, но зато влечет слушать тебя вновь...

- Творилось... - вдруг овладело мной ослиное упрямство.

- Творится, - не поверила Гипа. - При всех твоих песнях о супруге, я чувствую, что я есть часть тебя, к сожалению, только часть, не целостность, но и эта часть достаточно велика... - она повторила мои слова, интерпретировав их и правильно, и не правильно, но возразить что-либо я не сумел:

- Ты умеешь влюбить в себя, - опустошив свою посудину, произнес я. - Это твой талант, прирождённый дар. Даже, когда в итоге начинаешь понимать, что ты очаровательная дрянь, всё равно невольно восхищаешься твоим умением залезть в душу, съесть сердце. Я думаю, это единственное, что ты умеешь. Совокупность тебя есть орудие поражения. Ты словно никогда никем не интересуешься, а с тем же и каждому даёшь намек на крохотный шанс. Намек этот так неуловим, что порой в него и не веришь, хотя подсознательно понимаешь его не случайность, а далее, - я отпил уже прямо с бутылки, неотрывно глядя, как за огненными губами её скрывается кровавая жидкость. - Кое-кому ты можешь подарить немного счастья недолгим своим присутствием, хотя счастье это будет относительно, потому что там не будет двух главных столпов: доверия и некоторой независимости. Повторюсь, некоторой! и обоюдной, так как ты будешь независима абсолютно, а кое-кто будет зависим всецело. Счастье это будет густо замешано с болью. Но даже такое, ущербное, оно в скором времени развеется вовсе, потому что ты устаешь от людей быстрее, чем они понимают, что уже не могут без тебя. Когда ты сказала мне, что всё... это конец! почти сразу... как только я осознал о чем ты... в душе заиграла органная музыка, резко и неожиданно, а главное так оглушительно, что я чуть не оглох. Когда имеешь дело с тобой, трудно относиться к жизни, а соответственно и к тебе по-философски. Относиться по-философски возможно тогда, когда ты уже имеешь некоторый опыт в общении с противоположным полом, знаешь повсеместную гнилую людскую сущность, которая подло проявляется тогда, когда тебя, то есть меня или кого-то ещё, нет рядом... - я перевел дух, не отрывая от нее глаз и в ответ получая то же самое. -  Тебе же тут нужно отдать должное: тебя никогда не смущало присутствие кого-то рядом, с кем ты имела эмоциональную связь. И опять же от этого не легче... Тут все зависит от того, с какого ты тут боку, так - потом может показаться, - что лучше бы ничего и не знать, находиться в розовом неведении. Но вообще, если поразмыслить, лучше все же быть в курсе, дабы далее ты мог уже начать свою собственную игру. Так вот, на счет отношения к жизни по-философски. Это когда ты относишься к людской сущности, как к таковой, осознавая, что тебе  все равно не изменить этого, а соответственно воспринимаешь её такой, какая она есть, и сам действуешь в том же духе, дабы потом не чувствовать себя в дураках. Конечно, мерзко, - улыбка Гипы попеременно меркла и загоралась. Ей не нравилась смысловая связь сказанного так же и с нашими отношениями. Я же просто-напросто чередовал лесть с солью, дабы опять не разозлить её, что привело бы к банальной ссоре, а с тем мелко подзуживал воспаленноё самолюбие этой бестии, - но иначе никак, когда имеешь дело с такими стервами, в лучшем смысле этого слова, как ты. Но так поначалу, затем ты привыкаешь к подобному, и тебе даже начинает нравиться это. Ты вроде как и свободен, делаешь все, на что толкает тебя разум и либидо, а с другой стороны эмоциональные кандалы твои вроде как по-прежнему существуют. Вы вместе, вы обоюдно делитесь своим теплом, вы нежны, всё якобы хорошо. Ты рядом, я не знаю, что не надо знать мне, ты не знаешь того, что не нужно знать тебе. На лукавую улыбку твою я способен ответить своей лукавой, у нас обоих, а не у меня одного, появляется ощущение некоторой недосказанности, липкой тайны, но мы слишком горды, чтобы расспрашивать, копаться в грязном белье друг друга. Так все и продолжается, пока люди не разбегаются, либо вдруг осознают, что не могут друг без друга, тогда - обмен штампами в паспорте, обмен кольцами. Два святых обмена, после которых сценарии уже так различны, что говорить не имеет смысла, - я оросил горло и продолжил. - Ты! Тут все иначе, болезнь моя была так яростна, так радиоактивна, так всепоглощающа, что в огромной пасти её пропал и разум мой, и здравый смысл. Я не мог мыслить логически, я не мог играть, я просто тупо любил, - Гипа улыбалась, но левый уголок губ её был мертв, так не нравилось ей прошедшее время, в рамках которого я развивал свою мысль. - Твоя жестокость, бесцеремонность заставляли меня пылать все сильнее, твои черствые игры рвали на детали мое сердце. Я мучался и, знаешь, я ведь ни разу не изменил тебе за время нашего общения. Ты такое существо, которому страшно причинить боль, тем более изменой. Тогда я болел тобой так, что мне хотелось напротив хранить тебе верность, хотя до встречи с тобой я не думал, что такое будет возможно, и вообще к этому слову относился со снисходительной улыбкой. Это как курить сигареты, сейчас курят все, это словно непременный атрибут современного мира, и так необычно не курить, или сотовые телефоны, их так много сейчас, что гораздо забавнее, если ты обходишься без него. Так же и измена. Сейчас все напрочь уверены, что едва ли возможно хранить верность, все предвкушают будущие интрижки, а я вот вдруг понял тогда, что гораздо лучше знать только тебя и только... И знаешь, как наивно это не звучит, я даже горжусь этим. Изменить не трудно, трудно не изменить, - откровения сейчас были даже более обнажены, нежели откровения тогда, руки мои почему-то дрожали. Я закурил, выпил, она же наблюдала за мной, медленно потягивая своё вино. - Это было хорошее время, хотя сердечная мышца моя постарела тогда лет на десять. То же я испытываю ныне к Кате...

- Катя, - тихо повторила Гипа. - Значит, её зовут Катя...

- Я не говорил? - удивился я. - Да, её зовут так. Мы вместе уже второй год, и за это время я ни разу не омрачил небосклон нашей идиллии ни изменой, ни даже маломальской ссорой, - из глаз Гипы, куда я пристально смотрел, вдруг отделились две небольшие точки. Движение их происходило по некоторой узкой спирали, точки медленно разрастались и будто бы двигались ко мне, а вроде как и стояли на месте. Зачарованный, я прервал свой монолог, пристально пялясь в эту необычность. Гипа продолжала таинственно улыбаться, словно, понимала природу процессов, которые начинали происходить вокруг. Голова моя потяжелела, и грубо, с насилием в её недра вошел сон, бесцеремонно вытесняя реальность и сознание. Я ухватился руками за стол, пытаясь найти себе опору, точки разрослись до грецких орехов и превратились в кольца. Далее их прогрессия ударилась резко вширь и, уже круги, они подплыли вплотную к моему лицу, все ещё соблюдая аккуратную спираль, и вдруг пропали, словно прошли сквозь меня.

- Бедный мальчик, - вздохнула Гипа, расправляясь со своим вином. - Говори, пока можешь...

- Что со мной? - млея и борясь с собственными веками, вопросил я.

- Клофелин, - призналась Гипа.

- Зачем?

- Зачем-то... - пожала плечами Гипа. - Наверно, это было неправильно. Хотя...

Шея моя готова была подломиться, руки поехали по столу, и голова легла на твердую поверхность, усыпанную пеплом и винными пятнами.

- Скажи что-нибудь... - попросила она, провожая меня в сон.

-  Я не понимаю тебя.

- В том и суть, - вздохнула Гипа. - Сделать так, чтобы ты ничего не понимал.

- Я люблю тебя...

- Знаю, - уже издалека шумел Гипин голос. - Но ты поймешь это только завтра. В пять.

- В пять... - бросил я фразу в тот мир. - Ты поймешь сама...

- Бедный мальчик... - поддразнила она меня уже едва слышно.

- Чугункова... - это был мой последний писк на сегодняшний день, и означал он фамилию старой знакомой, накормившей ныне меня клофилином, которую оная и на дух не переносила, но реакция её уже осталась за кадром. Едва договорив, я провалился в дремучую темь, где все было уже равно, и которая походила на смерть. Там во тьме, кстати, я вновь встретился с этими самыми спиралями, они летали из одного конца в другой, отскакивая от стенок черепной коробки и будучи единственным, что можно было тогда разглядеть. 

4.

Из тьмы на меня смотрела страшная физиономия. Она была отчетливо серой, немигающей и опухшей. Гряды мешков мешались с фиолетовыми вкраплениями, и сквозь эту мазню узкими щелками грезились искры глаз. Через секунду, когда я, напуганный, даже проснулся, серая пелена сползла с глаз. Передо мной бледнело помятое, похмельное лицо Астмы, растерявшее во снах всю свою красоту, намеки на которую ныне только угадывались. Она тоже понимала, что выглядит сейчас не лучшим образом, почему мгновенно ретировалась в ванную, спрашивая на ходу:

- А где Гипа?

- Не знаю... - просипел я, в ужасе глядя на хмурую действительность. На моей рубашке почему-то отсутствовали пуговицы, брюки лишились стрелок и приличного вида. Те же катаклизмы, чувствовалось, произошли и с ликом, чью мимику плотно заклинило послепраздничными подушками.

- Перегрузились мы вчера, - шумя водой, прокричала Астма.

- Немного... - ответил я, пребывая в поисках координации. Рядом на полу синела и белела подлая пачка «Парламента», я выковырял оттуда сигарету, нащупал в кармане спички и ушел на балкон. Около пяти минут я пребывал в очаровательной осенней тишине, когда холод разогнал народ по домам, когда царствовала благоденственная суббота, ярко желтели листья, а погода остро, но терпимо покалывала под ребра. Балкон был мал, я был мал и похмелен, а оттого чувствовалась моя сокрушительная малость во вселенском масштабе. Легкая тошнота чуть кружила мне голову, сигареты старались ей помочь, и балкон словно летел тоже, вместе с домом, планетой и моими мыслями. Последние были, но я не мог сосредоточиться на них, и хотя вид имел задумчивый, тем не менее, по существу ни о чем не думал.

Заскрипели двери у меня за спиной, и вооруженная тем же «Парламентом» ко мне присоединилась Астма, уже относительно свежая, с прибранной головой, в другом халате, в других туфлях, чуть подрисованная, одним словом, такая - какая всегда.

- Где эта сучка? - вновь спросила она.

- Ушла, наверно, - пожал я плечами.

- Я думала, вы уйдете вместе...

- Я решил остаться с тобой...

Она мне не поверила. Криво улыбнулась, оперлась о перила и задумалась в даль.

Дом её стоял на естественной возвышенности. Он был высок и выше нашего этажа был только чердак, осень выкрасила город в серое, был уже день, однако, казалось, что город спит. Сизый туман плотно обложил его китайский стеной, мы курили, глядя на ряды домов, что простирались далеко вперед, где, узнаваемое, грезилось лицо Гипы, используя погодный материал.

- Я поеду, - сказал я, наконец, уронив окурок в туман.

- Езжай, - ответила она. - Адрес знаешь, не забывай...

Я чмокнул её в пахнущую чем-то вкусным щеку, затем ноги занесли меня обратно в квартиру. Я оделся, выпил на дорогу стакан вина, сверился с часами, памятую о китайском ресторанчике, где пищу едят с одной тарелки, но времени было ещё много. Поискал какие-либо следы Гипы и нашел крохотную белую таблетку, лежащую на аналогичном лоскуте газеты, где синел номер телефона, но не было подписи. Не раздумывая, я убрал её в карман, заглянул в ванную, сполоснув уставшую мимику, а затем удалился.

Был самый холодный осенний день за эту осень. Под моим пальто тихо дышала голая грудь. Попеременно приличный вид мой, когда пальто и туфли претили рубашке и брюкам, угнетал, потому первой моей остановкой был недорогой магазин одежды, где я скоренько заменил уставшие вещи. Приосанившись перед зеркалом, потрепав волосы, помассировав для румянца щеки, я сделал вывод, что теперь возможно явиться под светлые очи суженой, что в несомненном гневе должна была дожидаться меня дома. Такси скоро вобрало меня в своё кожаное чрево, я комфортно устроился на заднем сиденье, и спустя десять-пятнадцать минут ленивой музыки был уже дома. Мрачным обещанием алел родной красный кирпич, но в ответ на звонок в двери выглянула монументально-спокойная жена, тут же закрепившая на щеке моей холодный поцелуй, после которого заявила:

- Есть я не готовила, - это трактовалось, как наказание. - Тем более ты сегодня собрался в ресторан...

- Мы, любимая, - попытался я тактично её поправить.

- Ты, - отрезала она. - Я, понимаешь ли, плохо себя чувствую с утра. Посижу дома...

Я вздохнул, ожидая нечто подобное. Около получаса дипломатических переговоров понадобилось представителю одного пола, дабы убедить представителя второго в несостоятельности его решения. После чего потребовалась небольшая молчаливая пауза, расформирование в домашнюю одежду, якобы с намерением тоже никуда не идти, после чего усталый, обремененный одолжением голос молвил мне то, чего я жаждал услышать.

Начались сборы.

В этот раз я принимал особое участие, хотя обычно доверял в этом плане вкусу своей супруги. Сегодня я чувствовал особую ответственность за её внешний вид, я волновался, нервно перебирая в руках вешалки и тряпки. Был категоричен, но зато когда битва улеглась, от супруги моей едва ли возможно было отвести глаз. Огромные кольца висели на её ушах, прическа была сложной и высокой, лоб кичился размером и открытостью, она томно улыбалась светло-коричневой помадой. Хрусталь шеи плавно перетекал в невероятно узкий брючный костюмчик той же расцветки, передающий пластику её телодвижений, плюс блестящие черные туфельки на каблуке. Плюс минимум золота, пачка тонких сигарет, да под цвет обуви сумочка, размера и формы яблока. А дополнить сюда хороший летний загар, правильные черты, изящное поведение, узкие музыкальные кисти и пальцы, хитрую улыбку, и вдруг дух мой захватило, не говоря уже о плоти.

- Хорошо? - неуверенно, а с тем уверенно вопросила супруга.

- Обалденно! - высказался я. - Так хорошо все сидит на тебе, что мне хочется сразу вынуть тебя оттуда...

Она улыбнулась:

- А кто приехал?

- Приехал... - я сбился. - Один человек. Я хочу, чтобы ты с ним познакомилась. Когда-то этот человек много значил для меня. Ну и... В общем, так.

- Женщина? - вкрадчиво поинтересовалась жена, наводя последние штрихи на себя, великолепную.

- Женщина, - ответил я, боясь возможного разговора.

- Ты когда-то любил её? - подтвердила мои опасения супруга.

- Тут все сложнее... - не ответил я. - Давай поговорим об этом потом.

Она не стала настаивать, что мне в ней и нравилось. Она могла потерпеть, если знала, что рано или поздно ответы на вопросы возникнут, и усердствовала лишь тогда, когда определенно была уверена, что завеса тайны может приспуститься благодаря насилию и никак иначе. 

Времени немного имелось, и мы так же вышли на балкон, вооружившись курительными средствами. Тумана стало меньше, обзора не было и вовсе, всюду высились каменные спины прочих домов. Улицы отличались безлюдностью, лишь одинокий дед с палочкой прогуливался по окружности двора, видимо, переваривая обед.

- Сколько мы уже вместе? - вдруг нарушила тишину Катя.

- Несколько лет... - подумал и сказал я.

- А точнее?

- Ну... - я сделал умное лицо. - Пару лет...

- Один год девять месяцев, - поправила она меня. - Плохо...

- Что?

- Что нет точности...

- Это что-то значит?

- Не знаю...

- Ты пытаешься меня анализировать?

- Немного. А где мы познакомились?

Я замер. Вопрос был острый, как шило.

- Забыл???

- Нет... - сделал я обиженное лицо. - На пляже... На тебе был синий купальник...

- Пляж? - вскинула брови супруга. - Вообще это было в центре города... И на мне было синее платье...

- Я помню, - нашелся я. - Меня просто раздражает этот тест.

- Это история нас... - не согласилась жена и больше ни о чем не спрашивала. Мы молча докурили, глядя  в пространство, представленное камнем и цивилизацией, оба наших окурка синхронно утопли в расползающемся тумане. Стопы тем же образом выбрались вначале в квартиру, далее в подъезд, где мы опять словесно скрестили шпаги. Лифт швырнул нас вниз, далее была продолговатая тротуарная лента и вновь желтое тело такси.

- Не ресторанное у меня сегодня настроение, - вздохнула Катя уже внутри.

Я промолчал.

У ресторана под названием «2 китайца» мы были ровно в пять. Гипы ещё не было. Каменная дорожка, выложенная из кирпича, влажного, а оттого симпатичного цвета, дырчатого, как сыр, редко посыпанного листьями, провела нас на веранду. Она по сезону оказалась пуста, и там одиноко стояли два заброшенных столика, при паре стульев каждый. Там мы и расположились, обмениваясь незначительными фразами и скорыми наблюдениями, а время наше определялось в тот момент выкуренными сигаретами. Примерно, к половине шестого подъехало ещё одно такси, и оттуда нарочито небрежно выпорхнула Гипа. Она близоруко поводила головой из стороны в сторону, видимо, распознала меня, потому что издалека замахала нам рукой и, теперь нарочито грациозно и медленно, двинулась по той самой кирпичной дорожке.

Я глянул на супругу. Она была спокойна, слегка улыбалась, но по мере приближения незнакомки улыбка её вытравилась и сменилась глубоким удивлением.

Гипа, воодушевленная моими продолжительными рассказами о любви к жене, расстаралась тоже. Красота её была всюду жирно подчеркнута, она не позволяла себе ни одного отклонения от роли, отовсюду на меня смотрела изящная кошка. Это чувствовалось  от тугой зелёной юбки, которая одним своим краем пребывала у пола, подле крокодиловых сапожек, другим же заканчивалась ровно возле колена, и продолжалась вплоть до изумрудной кофточки, высвобождающей высокую шею и белые плечи, лишь на самых краях обременённые тканью. Прическа её была так же тугой и заканчивалась упругим хвостиком, наличествовали большие кольца в ушах, черное пальто, не стянутое пуговицами, пыталось развиваться позади, имелся легкий зелёный шарфик. Губы носили бледно-розовый цвет, а глаза были хищно подведены.

Мы сблизились.

- Привет, - сказала Гипоксия.

- Привет, - сказала Катастрофа.

«Аллигатор и гепард» - подумал я.

Они пристально изучали друг друга, в их глазах соседствовали любопытство, констатация и даже чуть легкого презрения. И, тем не менее, обе задержались взглядом друг на друге слишком долго. Они оглядели костюмы, прически, позы, присутствие косметики, улыбки. Казалось, им хотелось поднять руки, вытянуть их вперёд и дотянуться пальцами друг до друга, проверяя реальность происходящего. Они не стали делать этого, а сбитые с толку, сделали вид, что все в порядке, повернулись, и мы неспешно прошествовали внутрь ресторанчика, плавно погружаясь в китайскую атмосферу.

Они были идентичны. Гипа походила на Катю так, как будто они были родными сестрами, появившимися на свет в один момент. Различались одежды, различались прически, может немного мимика, в некоторой степени повадки, походка, но рост, взгляд и неправдоподобно длинные ноги не отличались совсем. Мы заняли столик у окна. Гипа села напротив нас, ровно посередине, дабы в поле зрения каждого глаза попадало по субъекту. Она почти сразу же закурила, осмысливая происходящее, и обе они, красивые, были несколько забавны в этой своей застывшей от удивления красоте. Я улыбнулся этому, и обе они тут же среагировали на меня, параллельно раскрыв два красивых, одинаковых в рисунке рта:

- Если бы сама не видела, - протянула Гипа, - не поверила бы... - она сделала особый нажим на «бы».

- Как в кино, - сквозь непонятного вида ухмылку процедила Катя.

На лице Гипы тем временем вдруг расцвело торжество. Она приосанилась, стрельнув в мою сторону хитрым взглядом, и опять сконцентрировалась на сестре:

 - Очень рада познакомиться, - защебетала она, нацепив самую наглую свою улыбку. - Ромочка так много о вас рассказывал.

- Неужели? - подняла брови Катя.

- В самом деле, - с напускной горячностью уверила Гипа. - Он вас очень любит, поверьте мне. Вот в основном о своей любви к вам он мне и говорил. Почти что ни о чем другом. Только об этом... - она театрально вздохнула.

- Это возможно, - кивнула напряженная Катя. - А почему же ты, Ромочка, молчал о том, что у тебя есть... такая знакомая? Не мог познакомить нас раньше?

- Она живет в другом городе... - ответил я и спасся от щекотливого продолжения в нарочито длинном диалоге с маленьким официантом.

- Ваши родственники некогда не были в Калининграде? - мстительно задала вопрос Катя.

- Мои нет, - спокойно ответила Гипа. - А ваши в Новосибирске?

- Маловероятно, - пожала плечами моя жена.

- Они могли встретиться в Сочи, - предположила Гипа и засмеялась. - Или в Москве. Познакомиться, провести вместе день-два и разбежаться, чтобы более никогда не увидеться.

Кривая ухмылка Катастрофы означала ответ.

- Не расскажите, - не отступала Гипа, -  а где вы познакомились с... с Романом?

- В городе... В самом центре...

- А... - Гипа покивала сама себе, торжество росло. - А мы на пляже... Но это было давно... Простите, вы носите открытые или закрытые купальники?

- Открытые...

- Я тоже... - весело показала зубы Гипа. - Я бы тоже одела открытый... - стрельнула она взглядом в мою сторону.

- Простите, - Катя сделал паузу. - Где вы взяли эту кофточку?

Гипа почему-то не ответила, при этом каверзная улыбка её застыла и медленно сползла с губ. Кроме замешательства я прочел в её глазах удивление.

- Я не помню... - ответила она. - А что?

- Симпатичная...

- А... Можно мне тоже вопрос?

- Конечно...

- Вы нежная по натуре или... Или?

Лицо Кати застыло так же:

- Скорее нежная, чем... - она пыталась определить есть ли тут какая-то ловушка, но лицо собеседницы было непроницаемо. - Хотя... Наверное, разная...

- Нужно быть построже, - поучающим тоном молвила Гипа. - Он любит это... И кусайте его почаще...

- Кусайте?.. - мимика супруги моей дрогнула. Она хорошо помнила укусы на моей спине и плечах, с ними было связано много вопросов и дано мало ответов. Я закурил, не в силах вмешаться в этот острый диалог.

- Да, - довольная собой и тем, что слова её попали в цель, подтвердила Гипоксия. - Зубками...

- Я попробую...

Мы чуть помолчали, наблюдая за официантом, который пытался начать движение в нашу сторону, но кто-то невидимый говорил ему что-то из ниши в стене, и поднос в сильных руках никак не мог достичь своих заказчиков.

- Знаете, - начала Гипа первой. - У меня в детстве была подруга. Мы с ней совершенно не были похожи, но говорили всем, что мы сестры... И люди верили... А нам с вами даже говорить бы не пришлось... Люди сказали бы сами.

- Вероятно...

- Вы всегда курили тонкие?

- Всегда, - произнесла супруга, хотя курить тонкие её научил я в первый месяц нашего знакомства, убедив, что это изящно и мило. Только в данный момент я осознал, что оное было сделано не случайно, а в соответствии с какой-то странной программой подсознания.

- А почему?

- Я уже не помню, как я объясняла это себе, - ответила так Катастрофа. - А сейчас это просто привычка...

Нас вновь отвлек официант, он широко улыбался и что-то лопотал по-своему, но не по-китайски. Ловкие руки его проворно разгрузили поднос, лишив его хлеба, вина, бокалов и посудины с теплой водой и полотенцем.

- Я давно не была здесь, - поделилась Гипа. - А вы здесь впервые? - она запустила нежно-белые руки в миску с водой и там же утопила коварный взгляд свой.

- Впервые, - кивнула Катя, хотя мы были здесь сотни раз. - Рома не особо пристрастен к китайской кухне.

- Разве? - вскинула брови Гипа. - А раньше...

- Разлюбил, - пояснил я.

- Почему же мы?..

- Чтоб создать атмосферу тех дней, - нашелся я. - Ты же гостья... Я хочу угодить тебе...

- Само собой... - это была самая широкая её улыбка. - Ты мне угодил...

- Вы были худы или толсты в детстве? - поинтересовалась моя супруга.

- Худой, а что? - тонкие пальцы потерялись в густой махре полотенца.

- Пытаясь найти параллели между нами, - пояснила жена.

- А вы?

- То же самое...

- У вас красивое колечко... - Гипа остановилась на обручальном кольце.

- Спасибо.

- Вы быстро надели его после вашего знакомства?

- Месяцев через семь...

- Быстро вы окрутили бедного Ромочку...

- По современным меркам, семь месяцев - это не мало...

- Я так консервативна...

- Я напротив иду в ногу со временем...

- Я тоже иду, - согласилась Гипа. - Но в душе все та же, что и три года назад.

- А я стараюсь быть в постоянном развитии...

- Не то, чтобы я отстала или застопорилась. Просто я очень люблю свое нежное прошлое. И постоянно вспоминаю, а ведь тогда было другое время, и соответственно то другое время оказывает постоянное влияние на меня... Я не могу не считаться с ним. В этом смысле я все та же...

- Я предпочитаю сейчас жить, - заявила Катя. - Вспоминать буду тогда, когда уже не буду способна на что-либо другое.

- А мне на все хватает времени...

- Странно. В духе вашего всеохватного характера вы напротив должны быть особо расположены к новшествам и будущему, а вы почему-то консервативны и сентиментальны...

- Я сложное создание, - томно произнесла Гипа. - Во мне сплетаются противоположности. Говорят, это нравится мужчинам... Они балдеют от такого хронического взаимоисключения.

- Мужчинам нравится в женщине буквально все, - Катя в пример собеседницы взялась за сигареты. - Но я на вашем месте была бы поосторожней. Когда в человеке много противоположностей, это признак психического нездоровья... слабости что ли... 

- Смотря какая женщина... - Гипа ловила из слов только то, что хотела, то и удостаивала ответом, исключая из сферы своих интересов острые шпильки соплеменницы.

- В нашем случае все одинаково, - вздохнула Катастрофа. - Мы ведь сестры...

Не будучи способен участвовать в этом диалоговом боксе, я развлекался тем, что разливал вино, покусывал принесённый хлебец, скрещивал вилку с ножом, складывал из салфетки самолетик.

- Физическое сходство не означает сходства внутреннего....

- Как рано нам говорить о внутреннем, ведь мы так мало знаем друг друга...

- Нас знает он, - посмотрела Гипоксия в мою сторону.

- И что?

- Он может сказать, так ли мы схожи изнутри, как снаружи...

- Для вас это имеет некое принципиальное значение?

- Не то чтобы...

- Ваш вопрос, мне кажется, носит субъективный характер, - заметила Катя. - Не в смысле, что он субъективно связан с вами, думается, он субъективно связан с ним...

- С чего вы взяли?

- Вы сделали ударение на «он». Это случайность?

- Он знает ответ...

- По-моему, вы сосредоточились на нем ни как на носителе истины. Подозреваю, здесь присутствует чисто женский момент.

- Вы боитесь его ответа?

- Вовсе нет... Я знаю ответ.

- Он его вам сказал?

- Говорит постоянно.

- Не поймите меня неправильно, - Гипа осклабилась. - Мы очень похожи с вами, не так ли? Мне любопытно: в том, что вы вместе присутствует моральный фактор, фактор некоторой духовной родственности или что-то другое?

- Другое что?

- Я и пытаюсь понять. Вы нежная, а он это не любит. Вы такая, как я, а это ему по душе, я уверена. Но на вашем пальце кольцо, и мне любопытна его первопричина.

- Скажи! - Катастрофа поймала меня в прицел своих дальнобойных глаз.

- Моральный фактор... - пожал я плечами.

- Вы удовлетворены? - прищурилась Катя. Она старалась хранить высокомерное спокойствие, но пальцы её бегали по кромке бокала, а вина там становилось все меньше. Поэтому высокомерие присутствовало, а спокойствия явно недоставало.

- А вы?

- Мое удовлетворение наступит после вашего...

- Это не в духе брачного союза, - не согласилась Гипоксия. - У вас ведь на пальчике кольцо. По закону вы должны быть первой...

- У вас тонкий юмор.

- У вас тонкие сигареты.

- У вас тоже.

- Да, меня пристрастил к ним Рома. Ему нравилось, что он курит толстые, а я курю тонкие. Он говорил, что это мило и изящно. Вам не кажется так?

- Кажется. Возможно, и я курю их с его легкой руки. Я просто не помню таких мелочей, как и почему я начала курить тонкие. Мы уже выяснили, я живу будущим, вы живете прошлым. Вы любите вспоминать, именно потому для вас так много значит эта информация давно минувших дней.

- А вам не кажется, что мы уже обсудили кучу тем и вполне можем перейти на «ты»? - с улыбкой выслушала Гипа.

- Пусть так...

Над нашим столиком вновь завис поднос, и опять вторглось иноземное лопотание. На деревянную столешницу опустилось здоровенное блюдо с чем-то отдаленно напоминающим пельмени, несколько крохотных пиал с древесными грибами, острое мясо под рис и два вида соусов, рыбка на продолговатой тарелке, ещё хлеб и ещё вино. Официант с любопытством поглядывал на неродных сестер и с восхищением на меня.

- Как вкусно пахнет, - восхитилась Гипа.

- Любишь пищу по-китайски? - осведомилась Катя.

- Люблю есть с чужой тарелки, - подмигнула ей Гипа.

- И в чем тут прелесть?

- Магия чужого, - пояснила Гипа. - Ключевое слово - «чужого».

- Я люблю своё.

- Я заметила. А у меня так и в жизни...

- Как?

- Чужое делаю своим...

- Сложная форма клептомании?

- Не о вещах говорим, - строго заострилась Гипа. - Воровство - это для мужчин, женщина легко достигнет того, чего хочет другим путем.

- Каким же? - с ядовитой подоплекой прищурилась Катя.

- Не в теле суть, - опять строго определилась Гипа. - Улыбка, движение, надежда, которую мы даем, вот что есть ключи. А тело самый глупый способ приобретения влияния и того, что необходимо. Опять возвращаемся к вопросу: смотря какая женщина...

- Я не воспринимаю все выше описанное, как способы приобретения чего-либо...

- Я тоже. Они воспринимают, - агатовый ноготь показал в мою сторону. - И дают то, дают другое, наивно надеясь, что это нам нужно и поможет им в достижении целей...

- Ты делишь все на цели. Разве не может быть чего-то без цели, от чистого сердца?

- Любовь есть цель, мы с тобой две цели, цель и он, всё легко располагается в уютных рамках цели. Даже то, что изначально кажется от чистого сердца...

- У тебя забавная философия.

- Всего лишь наблюдение...

- Наблюдением сейчас заняты все, кроме нас, - вставил я свою фразу в узенький промежуток между словами. - Окружение пытается определить какую роль между вами, сестрички, играю я.

- Роль ты играешь только с ней, - двусмысленно произнесла Гипоксия.

- Все мы играем некоторые роли, - сухо бросила ей Катастрофа.

- У тебя забавная философия...

- Всего лишь наблюдение.

- Пусть так, - согласилась Гипа. - Но я о другом.

- Я тебя поняла неправильно?

- Каждый понял по-своему, - молвила Гипа. - И это хорошо. Я обращалась к каждому из нас, включая себя, и рада, что достигла разных реплик.

- Опять запахло субъективным, - вздохнула Катя. - Не в смысле, что ты говоришь, а в смысле кого в виду имеешь. И говоря со мной, обращаешься ты не ко мне...

 - Пахнет тут только Китаем, - прикрыла глаза Гипа, будто наслаждаясь запахом. - Мужчины говорят, что даже внешность свою мы лелеем ради них, а не для себя. Если ты об этом, то, конечно, мы обе говорим друг с другом, но для других ушей.

- Что за уши? - занимаясь древесными грибами, спросил я.

- Попытаемся поесть? - вопросила Катя.

- Знаешь, мне хочется поцеловать тебя, - не услышала Гипоксия.

- То есть?

- Я всегда так любила себя, - искренне призналась Гипа. - Что мне всегда очень хотелось расцеловать свое отражение. Сейчас у меня есть такая возможность, - она засмеялась. - Можно?

Катя почему-то посмотрела на меня. Может, она не могла понять - серьёзно это все или нет - и ждала ответа в моих глазах и улыбке, но я самозабвенно ел, деля с процессом потребления лишь небольшую мыслишку о том, каких целей я добивался, организуя эту встречу. Или же все было сделано от чистого сердца.

Они поцеловались. Осторожно и симпатично потрогав друг друга краешками губ, резко отпрянули, вспыхнули розовым цветом и уставились в свои тарелки.

- Это приятно, - подала голос Гипоксия, зацепив чего-то с общего блюда. - Целовать саму себя. Тебе понравилось?

- Необычно.

- Ты в первый раз поцеловала женщину?

- ... - Катя вновь посмотрела на меня.

- Кто теперь говорит для чужих ушей? - вкрадчиво поинтересовалась Гипа.

- Не первый... - с вызовом отрезала Катя.

- Тебе это нравится?

- Я равнодушна.

- А мне показалось иначе.

- Тебе показалось.

- Но ты находишь, что это красиво?

- Не знаю...

- А ты, Ромочка?

- Очень, - мне действительно понравилось.

- Мне тоже понравилось, - призналась Гипа. - Я отдала тебя в надежные руки, дорогой, - табачная струя ударилась в мою тарелку.

- Вообще вкусно... - вдруг заявила Катастрофа и вино.

- Вкусно, - Гипа усмехнулась. - Я сразу не поверила тебе, когда ты сказала, что тебе все равно, ты равнодушна. Знаешь, почему?

- Почему?

- Потому что ты не консервативна. Ведь так?

- ... да... в принципе...

- А значит, тебя влечет запретное, - констатировала Гипоксия. - Ведь запретное, это почти всегда что-то новое... не так ли?

- Меня привлекает запретное...

- Я знаю. Именно потому ты согласилась поцеловать меня. Поцелуй женщин не правилен с точки зрения природы, а значит запретен...

- И?

- И я хочу спросить, - Гипа выдержала паузу, наполненную её улыбкой и волнением моей супруги, - возвращаясь опять к вопросу о магии чужого. Неужели?

- Что?

- Чужой мужчина, - пояснила Гипа. - Настолько чужой, настолько запретный. Сделать его своим? Приручить? Это так волнительно. Чтобы он забыл свою женщину, бросился к тебе. Пополз за тобой. Запретно, интригующе. А хранить верность - это так консервативно. А консервативная среди нас только я...

- Нет, - хладнокровно выдохнула Катя. - Я сложное создание. Во мне сплетаются противоположности. Говорят, это нравится мужчинам. Они балдеют от такого хронического взаимоисключения.

- Разговор зашел в тупик, - поморщилась Гипоксия. - Пора приступать к еде, и подавая пример, она вонзила свою вилку в острое мясо. Я подлил злым девушкам вина, и в тот же момент в моем кармане запрыгал сотовый телефон. Номер последнего знают немногие люди, гораздо чаще я доверяю номер пейджера, сам выбирая с кем мне нужно, а с кем не обязательно устанавливать контакт. Судя по определителю это была Астма, знавшая с незапамятных времен эти несложные цифры, но под страхом смертной казни не звонившая сюда никогда, а потому удивление моё было обширно. Под подозрительными взглядами сестер я отлучился на улицу.

- Алло? - нервно проскрипел я в трубку.

- Рома? - раздался вдалеке разъяренный голос. - Эта сука... ты не знаешь, где найти эту суку?

- Гипу? - сразу сообразил я. - Нет, а что случилось?

- Деньги, - ответила Астма. - Она украла у меня деньги.

- Деньги? - я был в ужасе. - Много?

- Десять тысяч, - кричала Астма. - Долларов.

Я не стал спрашивать, откуда у неё такие деньги, крохи информации дотекали до моих ушей по запутанному узлу связи множества общих знакомых. Я не смел осуждать, я просто слышал и имел в виду, а потому даже не удивился и сразу поверил.

- Ты хорошо смотрела? - на всякий случай уточнил я.

- Очень хорошо, - голос Астмы дрожал. - Мне нужно с ней связаться...

Я знал, что Астма хочет уехать, бегство из страны давно уже стало её навязчивой идеей. Она делилась ей постоянно, она копила деньги.

- Я... Я постараюсь что-нибудь узнать... - меня трясло самого. - Может кто знает... слышал...

- Если не знаешь ты, - заявила Астма. - Не знает никто.

- Я узнаю... - мне не терпелось положить трубку. - Я позвоню сам, Ася.

- Я жду, - выговорила она.

- Я позвоню, - палец мой нетерпеливо и яростно расправился с кнопкой отбоя.

Сия новость выбила меня из седла. Похоже, оное отчетливо читалось на моем лице, так как обе женщины, поделив время на пищу и диалог, отвлеклись и от того, и от другого, внимательно присмотрелись ко мне, и затем Катя спросила:

- Что случилось?

- Всё отлично, - машинально ответил я, страшным взглядом массируя Гипоксию.

Та непонимающе отвернулась к себе в бокал.

- Пора закругляться, - загорелся я пламенной решительностью.

- Уже? - непререкаемым тоном попыталась удивиться Катя. - А мы с Гипочкой уже решили поехать к нам, взять ещё вина в дорогу. Она очень хочет посмотреть, где мы живем. 

- Где ты, так сказать, свил свое гнездышко, - улыбнулась мне Гипа.

- Можно, - неожиданно для них не стал противиться я, - тогда едем.

- Доедим и поедим, - упрямо молвила супруга. - Ты отдыхал вчера, любимый. Позволь, сегодня мне хотя бы поесть.

- Тем более поесть то, что приготовила не ты, - многозначительно приподняла ноготь к потолку Гипоксия, - не так ли, Кэт? - когда им было нужно потыкать шпильками меня, они мгновенно превращались в несокрушимую солидарность.

- Безусловно, - запивая острое мясо вином, поддержала Катя.

Я сел и смирился. Остаток времени я просидел в кромешной тишине и мыслях, глядя сквозь то, как женщины уничтожали пищу со стола, справляя это ко всему прочему вином, заливисто хохоча и живо  что-то обсуждая. Далее из вредности они ещё покурили, переварились, так были прокомментированы следующие двадцать минут флегматичного сидения все там же. За это время дамы успели сотню раз ткнуть шпильками друг друга и наверняка затыкать меня, бесчувственного, до посинения. 

- Ну? - наконец отвлекли они меня.

- Я готов, - покорно приподнял я руки.

Дальнейший путь наш был обременен целью поиска желтого тела любимого транспортного средства.

- Сестренки? - заговорщицки подмигнул мне водитель, вылитый Луи де Фюнес, еле перекрывая отчаянный шум голосов, которым развлекались на заднем сидении мои спутницы. Меняясь репликами, они поминутно обращались к тяжелым бутылочкам пива, которые только что заставили меня приобрести им. Хмель прочно обжился в их чудных головках, легко принуждая их привлекать к себе внимание.

Я не был настроен разговаривать, потому ответил хмуро, и шофер более не тревожил мою персону, озабоченную недавним телефонным звонком, что детально озвучивался ныне в моей голове. Отвлекся я лишь два раза, первый, когда вдруг тонко и протяжно зазвонил Гипин телефон:

- Да? - раздраженно обратилась Гипоксия к невидимому собеседнику.

Я невольно прислушался.

- В Москве... третий день... встречаюсь со старыми друзьями... скоро... очень скоро... не знаю точно... пока... пока... я не хочу сейчас разговаривать... у меня нет возможности говорить сейчас... пока, черт! Уймись... пока... - она забросила телефон в сумочку и с готовностью обратилась к Катастрофе. - А кто отвечал за интерьер у вас? Ты? Он? Ты...

Второй, когда нужно было покидать такси. Сбоку грезились родные кирпичи, подъезд дружелюбно приоткрыл свои двери, было относительно рано и ещё светло. 

- Поднимайтесь, - сказал я им, выразительно глянув на Гипоксию. - Я за горячительным...

- Возвращайся быстрее... - мягко дыхнула мне в спину последняя.

- Конфеты, - потребовала жена. - Мы нуждаемся в конфетах.

Я ушёл, чтобы через десять минут повторить их путь: с крыльца до лифта, оттуда до этажа, а там в родные двери, заботливо лишенные сопротивления замков. В темном углу сознания моего намекала о себе маленькая, но вредная мысль о том, а не поможет ли моя старая подруга крепко уснуть моей нынешней супруге. Я даже немного надеялся, ненавидя подобные мысли, но к собственному ужасу ничего не мог поделать. 

Однако обе они были бодры и стремились продолжить пьянство.

- У тебя очень уютно, - продекламировала Гипа. - У твоей жены определенно имеется вкус. Ты задумывался над этим? Если бы ты приложил тут хотя бы палец, я бы сразу определила это. Но тут нет твоей руки...

- Все верно, - я был пассивен, ожидая главного разговора, и все ещё надеясь, что в организме моей супруги в тот момент находится некоторое содержание того коварного лекарственного средства, что белой таблеткой так же лежало у меня... у меня в кармане. Тогда все было бы так просто. Однако Катя была разгорячена, она беспрерывно говорила, пытаясь убедить Гипу, что она самая умная, когда та, в свою очередь, стремилась донести до неё сходную мысль о себе. Они громко хохотали, механически расправляясь с большими конфетами, бойко опрокидывали бокалы, и при этом сохраняли завидную бодрость духа.

В таком вот состоянии и пребывали мир в районе ещё трех часов. Затем я сам, выбрав момент, когда Катастрофа отлучится в туалет, неотрывно глядя на Гипоксию и силясь преодолеть её немигающий взгляд, хладнокровно опустил белую таблетку за борт стакана, где она уже через минуту растаяла и приняла облик жидкости.

5.

Катя спала на столе, уронив голову на руки, зажав в одной руке сигарету, а в другой заколку. Большие кольца в ушах оперлись об стол будто колеса, а прическа распотрошилась, закинув пряди на стол, в вино и конфеты.

- Сестренка уснула, - констатировала Гипа. - Ну, и слава богу! А то я уже от неё устала. Ждала, когда ты, наконец, решишься сделать то, на что должен был решиться ещё там, в ресторане...

- Ты неправильно все себе представляешь, - перебил я её. - Мне звонила Астма...

Гипа была спокойна, как никогда.

- Они говорит, что у неё пропали деньги...

Гипа пожала плечами.

- Она уверена, что их взяла ты.

- Почему не ты? - Гипоксия опять улыбалась.

- Она знает, что я этого не мог сделать, - сказал я.

- У вас что-то было? - перешла в наступление Гипа. - Я сразу это заметила.

- Ты должна отдать ей деньги.

- Должна ли?

- Да, должна...

- Она заработает ещё, - язвительно усмехнулась Гипа. - Для бляди это небольшая сумма.

- Не нужно так...

- Дело не в этом, - отмахнулась Гипа. - Я отдала бы ей деньги, а точнее не брала бы их, но...

- Но?

- Мне очень нужны деньги. У меня не просто так вновь объявился клофилин в кармане.

- Зачем тебе десять тысяч?

- Восемь, - поправила Гипа. - Она сказала, что десять? Кто бы сомневался.

- Для чего они тебе?

- У меня болеет друг. Ему нужны новые глаза.

- Кто он?

- Горнолыжник.

- Это он звонил сегодня?

- Да. Он беспокоится обо мне.

- Глаза?

- Он слепнет. Ему нужна операция, - Гипа была печальна. - Соответственно нам нужны деньги.

- Однако, - настала моя очередь щуриться. - Значит, кто-то все-таки набросил аркан на госпожу Неукротимую?

- Все гораздо сложнее, - лукаво улыбнулась она мне. - Но это трудно объяснить, а потому я даже не буду пытаться, так что не спрашивай.

- А мне нечего спрашивать, - вился я. - Я все понял и так.

- Я была бы рада, если бы ты понял, - заявила Гипа. - Тогда может быть, я поняла бы сама, или ты объяснил бы мне...

- Ты специально поехала к Астме?

- Нет. Хотя не исключала возможности поживиться. Что и сделала...

- Я думал, она какая никакая, но подруга тебе...

- У женщин не бывает подруг, - хитро осклабилась Гипа. - Лишь те, кто кажутся таковыми...

- А ведь ты не изменилась, - вдруг расслабился я. - Вначале я подумал, что ты все равно другая, совсем взрослая что ли, - я так соскучился по ней, что мне вдруг стало начхать на Астму с её деньгами. Я выбросил эти мысли из головы, и настроился на Гипу. - Всё тот же цинизм. Он просто чуть эволюционировал. Но при том он легко угадывается...

- Это плохо? - склонила Чугункова хитрую головку.

- В твоем исполнении, -  меня неадекватно затрясло от смеха, - хорошо...

- Правильно, - подняла она черный ноготь.

Глаза мои воззрились на супругу, пребывающую в глубоком бесчувственном сне. Голова её лежала на руках, руки на столе, казалось, она не дышала, но, приложив ухо к плечу, я уловил тепло и колебания.

- А я думал, она тебе понравилась... - словно бы для себя сказал я.

- Понравилась, - не отрицала Гипоксия. - Хорошая девка. Красивая... - она широко улыбнулась. - Но устала её что-то от неё. Всегда лучше чувствовала себя в мальчуковых компаниях. К тому же я уже узнала, что хотела...

- И что же это? - не вытерпел я паузы. 

Гипа спрятала рот в фужере, при этом глаза её крепко приклеились к моему лицу. Они смеялись и обжигали, вызывая во мне смущение и нагоняя температуру и хмель.

- Что ты по-прежнему болен мной, - подвела она наконец итог, отставив порожнюю посудину.

Я отвел глаза:

- Как всегда самоуверенна...

- Это констатация, - вздохнула Гипа. - Всего лишь. Ты никогда не говорил мне прямо, любил намешать кучу образов и фантазий, ходить вокруг до около, заставлять догадываться, даже не сомневаться, однако, не слышать, а это, извини, необходимо... - она выразительно окинула взглядом бутылку, и я все правильно понял. - Понимаешь? Все, что ты говорил о ней, ты говорил обо мне, даже если тогда ты почти убедил себя, что слова твои связаны с её именем. Ты, таким образом, подсознательно излагал то, что всегда хотел мне сказать. Пытался достучаться... Это было красиво. Я даже завидовала... ха, завидовала сама себя. Это была самая грандиозная твоя любовная афера, ты умудрился сто раз признаться мне любви, чего прямо никогда не делал, а я ничего не могла понять, и представляла некую соперницу... провела полдня перед зеркалом, нервов сожгла вагон, и только сегодня в пять я вдруг все поняла... - она окинула меня капризным взглядом. - Легче стало?

- Легче, - признался я.

Гипа ухмыльнулась, и перевела взгляд на Катю:

- А ведь она тоже все поняла...

- Думаешь, поняла? - опечалился я.

- Она не дура, - не дала надежды Гипа. - У неё лицо изменилось, когда я заговорила про пляж, она даже на секунду перестала быть похожей на меня. А когда я намекнула про укусы...

- Это было жестоко, - заметил я. - Ты ведь понимала, что у неё не было возможности их не увидеть.

- Если честно, - улыбнулась Гипа. - Я кусала тебя не по причине страсти. Я кусала как раз для того, чтобы упомянуть об этом во вчерашнем разговоре. Почему-то я была уверена, что когда-нибудь эти следки пригодятся, пригодятся именно для того, чтобы расставить все точки над i.

Мы помолчали. Выпили.

- Её нельзя не любить. Если я умру рано, то только потому, что любовь в лохмотья истреплет моё сердце. Я не представляю, как буду жить без неё. Она нужна мне, как воздух... - вдруг продекламировала Гипоксия. - Мило. И приятно. Хочется сразу тебя возненавидеть, дабы этот огонь запылал ещё ярче. Но я напротив симпатизирую тебе, потому что мне очень по душе твое ко мне отношение.

- На такие вещи у тебя феноменальная память...

- Бедный мальчик...

- Не называй меня так...

- Не могу иначе, потому что это ты и есть.

- Я люблю свою жену...

- Не сомневаюсь. Но только тогда, когда меня нет рядом...

- Это ещё почему?

- Потому что, когда рядом находится моя прелестная особа, ты вспоминаешь, что она это не я. Ты выбрал её лишь благодаря тому, что она очень похожа на меня. Не знай меня, возможно, ты прошел бы мимо её синего платья. В него она была одета тогда, в центре?

- Как?

- Она так же носит открытый купальник, - пояснила Гипа. - А ты сказал, что закрытый. Она сказала, что вы познакомились в центре города, а раз ты не запомнил этого, а помнил пляж, не трудно догадаться, что тебе в твоей ассоциативной призме померещилось за пляжные атрибуты. 

- ...

- Я представляю ваше знакомство, - ворковала она. - Ты идешь по центру города, может быть, пьешь пиво, наверное, было жарко. И вдруг под одним из фонтанов ты видишь меня, немножечко другую, с другой прической, в незнакомом тебе платье, но в остальном - идентичную. Вначале ты думаешь, что это галлюцинация, солнечный удар и прочие напасти, - она выдержала паузу. - Ты кинулся к ней с моим именем на устах или просто подошел познакомиться?

- Подошел познакомиться. Почему-то я сразу понял, что она это не ты, а нечто удивительно похожее. Глаза мои видели тебя, но что-то внутри мне подсказало, что ты там, в Новосибирске. Я подошел, мы познакомились, встретились через два дня, пошли куда-то. С ней было легко, гораздо проще, чем с тобой. Мы гуляли, проводили массу времени вместе, она почти не травила меня ревностью. Вдруг я уверился, что она это ты. Такая, какой бы я хотел, чтобы ты была. И через семь месяцев прозвучал марш Мендельсона.

- Поверь, если бы я не была такой, ты бы сейчас жил счастливой семейной жизнью с кем-то совершенно другим и не вспоминал бы про меня. Любовь плохо растет в тепличных условиях. Ей нужна пустыня, холод, засуха, радиация, торнадо, вакуум, вот тогда она расцветает дивным цветком. Это извращенное, сумасшедшее растение, ибо оно растет на поле психики, где здравый смысл есть цель многостороннего движения разнообразного бреда. Я наоборот, милый, делала, как лучше. Это, конечно, было больно, но зато каков результат. Я взрастила этот цветочек, лелеяла его, а ты меня постоянно обвиняешь. Между прочим, это была всего лишь защитная функция моего сознания, так как я понимала, что бедной девочке вряд ли можно надолго удержаться в ветреной голове молодого повесы, а потому играла с тобой во все эти сложные игры. Понимаешь?

- Знаешь, в чем сосредоточено основное любопытство этой истории? - задал я свой вопрос.

- И в чем же? - навострила уши Гипа.

- В том, что когда я хотел показать тебе её, я вовсе не планировал тем самым делать акцент в твою сторону. Я не видел тебя массу времени, можно сказать даже, что образ твой чуть размылся в памяти моей. Я действительно гордился своей женой, я хотел показать тебе, что не смотря на то, что у нас ничего с тобой не вышло, я, тем не менее, ныне счастлив. У меня все хорошо, у меня умная красивая вторая половина... я нашел тебя же только лучше, вот что мне хотелось донести... Я думал это будет легкая месть за то время, когда ты славно попила моей крови. Она ведь не хуже тебя внешне, не глупей,  а с точки зрения образования ты и вовсе ей проигрываешь... но...

- Но любишь-то ты меня... - вкрадчиво донесла мою мысль Гипа.

- Вот в чем и соль, - вздохнул я. - Вот в чем и большой облом. Я хотел добиться одного, а добился другого. Понял, что Катя все это время действительно олицетворяла твой образ... и самое интересное... я понял это, примерно, тогда же, когда ты вдруг поняла то же самое...

- Мы поняли все трое... - мягко напомнила эта штучка.

- Помню, - отмахнулся я от её вредностей. - Я о том, что для меня подобное было так же открытием.

- Вообще догадаться можно было и раньше, - заметила Гипоксия. - Так не бывает: опять же пляж, синий купальник. Ты, правда, попытался замести следы тем, что он был закрытый, но все равно, так не бывает.

- Закрытый пляж, закрытый купальник... - продекламировал я, наполняя наши посудины. - У меня острое желание напиться. Предчувствую массив завтрашних разоблачений, - я вздохнул и, тем не менее, нежно посмотрел на затылок супруги. - Когда проснется моя сладкая...

- Не стоит, - за Катю ответила эта бестия.

- Почему?

- Помни, - взялась она за сигарету. - Когда ты говоришь комплимент ей, на самом деле ты доносишь его до меня.

- В этот раз нет...

- Даже в случае, когда ты вроде обращаешься к ней, - улыбнулась Гипа. - Даже, если ты действительно обращаешься к ней, дополнительно ты обращаешься ко мне. Потому что она это я... хотя я это не она...

- Зря ты ставишь себя выше её... некрасиво это... и не верно...

- Если бы мы были одинаковы, ты любил бы нас обоих...

- А может быть так оно и есть? Может, я люблю вашу совокупность, ваш симбиоз? А отдельно вы бы, может, и не интересовали меня? А?

- Так не бывает, - махнула рукой на меня Гипа. - Это слишком сложно для человека... он не справится... слишком прост... А любовь... она... эта маленькая сучка... с множеством лиц... и она, так вот сложилось, увы, не многолика... Она не может разорваться... Она едина... Не может быть две параллельные любви, и ни может быть одной любви к двум человекам? Сечешь?

Я захохотал:

- По-моему, ты покраснела, - сказал я. - От напряжения. Так не понравилась тебе эта моя мысль...

- Вы себе льстите... - высокомерно ответила Гипоксия и тоже расхохоталась, подразумевая, что шутит.

Так мы обменялись шпильками и претворились, что не заметили. Разговор уклонился в прошлое, прошелся по разным людям, сосредоточился на Москве, и вновь аккуратно материализовался в настоящем. Вскоре он начал понемногу увядать, содержимое бутылок плавно пустело, и мы плавно начинали погружаться в небытие. Закачались стены в нестройном пьяном ритме, словно бы исчез из поля зрения затылок моей жены.

- Я хочу тебя укусить, - неожиданно донеслась с противоположной стороны фраза.

- Кусай, - отчаянно брякнул я, но видя её изящное стремление ко мне, опомнился. - Я пошутил, - сердце изошлось на стук. - Нет такой, извини, возможности... Мешают обстоятельства...

- Ты должен мне позволить, - нахмурилась она, ловя моя взгляд, бегающий точно кролик.

- Нельзя, - убеждённо высказался я.

- Но ты же не будешь драться со мной? - обронила Гипа загадочную фразу и в секунду вцепилась мне туда, где плечо становиться шеей. Она обрушилась на меня всем своим гибким телом, сметя на пол, где оказался я так неожиданно, что даже не успел понять - ударился ли я, и волнительно ли это было. Поздно наступило тут же, боль известила об укусе, сила её намекнула о глубине. Я зашелся в глухом стоне и попытался извиваться, но был слишком пьян, а укус ослабился так же быстро, как возник. Вскоре осталось лишь колкое пощипывание и ощущение увечья.

- Мы будем обновлять эти рисуночки раз в два-три года, - улыбнулась Гипоксия мне сверху. - Ты не против?

- Зачем? - выдохнул я ей в лицо.

- Из вредности, - пожала она плечами. - Хотя может в этом и побольше смысла, нежели просто из вредности. Для меня это имеет ритуальное значение. Все на уровне подсознания, посему процесс практически неконтролируем, и в связи с этим осуществляется мной инстинктивно. Прости... - её трясло от смеха.

Она находила это забавным.

- Забавно, - широко улыбнулся я ей, и вдруг зубы мои сомкнулись на её молочном плече. Она тонко пискнула, ещё не понимая, что с ней происходит, затем вонзила мне ногти в бока, но уже через секунду обмякла и сменила их на пальцы. Эти самые пальцы неожиданно принялись задирать мою рубашку, вырвав её из укреплений ремня, и стаскивать через голову, не щадя пуговиц. Как только ткань отделилась от тела, кровавые губы мои сразу же оказались под атакой алого рта этой бестии. Всё происходило очень стремительно, я ответно впился в её уста, а пальцы загнал под эластичную кофточку. Волосяной хвост её разметался, словно, волна, ударившаяся в брег. Сама она подобралась и переместилась так, что на линолеумном полу не осталось ни сантиметра её тела, когда как вся она сама возлежала на мне, колено к колену, бедро к бедру. Улетела по коридору в прихожую ненужная кофточка, распалась в креплении юбка. Те же катаклизмы произошли с моими брюками, и спустя три минуты начала этой возни, мы вдруг оказались практически голые. Отстрелил клепку лифчик, полтергейст увел в никуда мои последние ткани.

- Как я теперь покажусь там? - в ярости вдруг дыхнула мне в ухо Гипа, осуществляя некоторую деятельность подле моей сокровенности.

- Как-нибудь, - весело ответил я, прорываясь сквозь некоторое смущение. - А представь, каково мне?

- А что тебе? - изобразила удивление Гипоксия. - Представь, что я твоя жена. Мы же аналогичны, а посему любя меня, ты любишь и её. Если спросит утром, скажешь: был пьян, ничего не помню, вроде ты сама ко мне приставала... В конце концов, измена - это моральное отчуждение образа любимой... ну, или не любимой, но законной. А тут с образом все в порядке. Образ тот же...

- О чувствах ты говоришь иначе, - заметил я. - А укусы тоже на неё валить?

Она не дослушала до конца и сделала две вещи: вновь впилась мне в плечо и с другой стороны помогла проникновению. Я забился в конвульсиях боли и внезапных горячих волнах. Она долго не отрывалась от раны, уже не кусая, но будоража её прикосновениями губ. Затем вскинула голову, победно всматриваясь мне в зрачки, и нейтрализуя отрицательную реакцию, накрыла липкими губами мой побелевший рот. Там негативизм и умер.

- Это ужасно, - вдруг шепнула мне в ухо Гипоксия.

- Что? - не понял я.

- То, что ты делаешь... - ответила она, блестя дьявольской улыбкой. - Тут же рядом твоя супруга...

- Это твоя вина, - с прерывистым дыханием переложил я на неё ответственность.

- Ну, это само собой, - иронично согласилась Гипа. - Как же ты можешь сопротивляться? В таких вот вещах женщина приобретает силу, и только тогда становится понятно, кто на самом деле есть сильный пол, а кто слабый.

- Этот разговор вечен... - с трудом выговорил я, словно пропускающий сквозь себя электричество. - Мы не закончим его... - дыхание моё перехватило. В остервенении я что есть силы сжал её бедра, с удовольствием оставляя там синие полосы, должные скоро оформится в синяки.

- Дурак, - сказала она лишь только, и тут её затрясло саму. Токовые разряды придали скорости и отняли осторожность, она громко застонала, когда как я пытался зажать рукой её громкоголосый рот. Она укусила меня за пальцы, сжалась в округлый изящный комок, чтобы тут же распрямиться и протяжным воплем вспороть мою психику.

Мы забылись в дыхании, точнее его нормализации. Она по-прежнему покоилась на мне так, что её голова устало лежала на моем подбородке. Плечи упирались в плечи, живот в живот, колено к колену и даже пальцы ног её собирались где-то в области моих стоп. Мы были пьяны, мы были безумны. Мы творили, сами не зная что, вскоре я уснул, а когда проснулся, надо мной возвышалась окаменевшая от гнева Катя:

- Она? - с ненавистью в голосе подступилась моя супруга, разрывая взглядом в клочья мою наготу.

Я судорожно сглотнул:

- Ты, - нагло заявил я.

- А это? - оглушительно завизжала Катерина, указывая на фиолетовые следы укусов.

- Ты! - в исступлении отрезал я.

Катя вдруг осеклась, на лице её отобразился иступленный мыслительный процесс, откуда она пыталась вызволить ответы на свои вопросы. Но, судя по мимике, точного подтверждения или отрицания в постклофелиновой пустоши головы она не нашла.

- Ты, - повторил я уже с нажимом. - Пьяная.

Гипы рядом не было, а с улицы доносился чей-то громкий смех. На секунду мне почудилось, что это она смеется над чем-то ведомым только ей, тем не менее, через минуту смех стих, аналогично не дав мне ответа.

6.

Прошло около трех лет.

Обворованная Астма, которой мне пришлось восстановить часть тех денег, дабы она не доводило это дело до людей в погонах, осталась далеко в прошлом. Изредка я позванивал ей, а пару раз даже заезжал. Там же канул и тот короткий день с Гипой, когда при нем присутствовала моя супруга, которая действительно много вынесла для себя из той самой встречи. Ее разум и чувства густо поросли льдом сроком, примерно, на год, и наши отношения, не смотря на кольца на пальцах и штампы в паспортах, пришлось начинать практически заново. Тем не менее, я с блеском справился с этой ювелирной работой, идиллия пришла к нам в кирпичные стены. Все утонуло в вязком болоте прошлого, а если что и всплывало, то с высоты настоящего воспринималось совсем уже иначе, а потому, как мне было легко оперировать искаженными данными, так и суженой моей их активно воспринимать и верить.

Я не часто вспоминал о Гипе, но все-таки вспоминал. И уж если она вторгалась в моё сознание, то могла провести там кучу времени, к примеру, день, когда я не мог ни работать, и напрочь терял обычную коммуникабельность, становясь человеком воспоминания. Несколько раз я набирал тот самый телефонный номер, что пьяными цифрами глядел на меня с печального клочка бумаги, но в ответ механический голос молвил мне, что номер набран неправильно. На этом вялые попытки мои прекратились.

Я зажил прежней жизнью, предался философии имевшегося в рамках существования моего, и более ни о чем другом старался не помышлять. Ни что, казалось, уже не могло выбить меня из колеи, как неожиданно, такая малость, какой являлся Куроедов, все-таки сделала это. 

- Друган! - завопил его громкий голос из ниоткуда.

- Привет... - удивленно ответил я, отодвигая сотовый подальше от уха. - А ты... откуда?

- Гипа дала, - пояснил он. - Как дела-то?

- Да, ничего... - мной овладело нехорошее предчувствие. - Так ты же в Томске? А она...

- И она в Томске, - возопил Куроедов. - Уже два-три года как...

- Одна? - зачем-то спросил я.

- Да, нет, - сказал он. - С каким-то горнолыжником. Она его у Варова лечила...

- Варов?

- Доктор наш. Светило. Собаку съел на глазах...

- А... А ты его видел?

- Нет. Я не особо часто вижусь с ней.

- А... Ну, и как дела у тебя-то?

- Я думал, не спросишь, - хохотнул всегда счастливый Куроедов. - У меня хорошо. Вот по делам коммерческим решил навестить столицу, а навестив столицу, решил навестить старых друзей. Ты Астму видишь?

- Был месяца два назад, - вспомнил я.

- Хочу повидать, - сообщил старый знакомый. - Она хорошо сохранилась?

- Ты в своем репертуаре...

Куроедов не был другом ни кому, но был приятелем всех, его знали все и все относились к нему чуть больше, чем параллельно. Он был вездесущ, посещал все злачные места, не смыслил себя без разного рода вечеринок. Он почти не изменился, если не считать оголившейся макушки, так же много курил, так же часто протирал дорогие очки. Его большой нос возбужденно вздрагивал, маленькие глазки зачарованно бегали по столичной массовке за окном. Серая тройка его не шла ему, хотя вид имела приличный.

Для начала мы осели в баре.

- Массовка, - энергично повторял Куроедов. - Мне нужна массовка... - волосатые пальцы его неистово мастурбировали сотовый телефон.

Вскоре нас окружала толпа народа. Куроедов был щедр, масштабно тратился, нас окружили бутылки и пепельницы, что-то из закуски. Вскоре объединили два стола, веселье выплеснулось за рамки нашего круга. Один лишь я, трезвый, созерцал на это со стороны, для конспирации не выпуская длинную ножку фужера. Всюду были чужие мужья, чужие жены, многих я не знал и вне Москвы. Единственная радость заключалась в присутствии Астмы, с простуженным голосом, с не выспавшимися глазами, но по-прежнему упаднически красивой. И Жажде, которую я не видел уже несколько лет, и которая, изменившись серьёзно, тем не менее, притягивала взгляды, что обеспокоено вились вокруг размягчившихся от алкоголя черт.

- Руслан, - увидела она меня. - Очень рада видеть... - глаза её соловело помаргивали, она добродушно улыбалась в стакан, который носила в руке и где была водка. От неё дорого пахло и кто-то маленький, но приземистый неотступно следовал за нею. Я увидел его черный немигающий глаз из-за её оголенного плеча и понял, что медленно перестаю нравиться его обладателю. Я приветственно кивнул ему, а Жажде сказал:

- Привет, Женя, - так её звали по-настоящему. - Давно не виделись.

- Давно, - согласилась она. - Ты не изменился. Говорят, Гипочка приезжала?

- Была, - кивнул я ей и глазу. - Но это было давно.

- Когда? - словно не интересуясь, вопросила Жажда.

- Года три назад...

- И вы?..

- Нет, - покачал я ладонью. - Это тоже было давно.

- Правильно, - засмеялась Жажда. - Она сучка.

Я улыбнулся в ответ, и Жажда величавой каравеллой проплыла дальше. Глаз немного помылился в моей стороне для профилактики, но затем прибавил шагу за своей богиней. Последняя уже мило беседовала с Куроедовым, что невзначай делал попытки приобнять её за талию. Столь непринужденному общению внушительно помешал коренастый страж морали, сдув всеобщего приятеля своим тяжелым дыханием и пронзительным взглядом.

- Привет, - Астма казалось почти трезвой, хотя бокал ее был в помаде и пуст. - Как жена?

- Хорошо, - коротко резюмировал я. - Ты как?

- Хорошо, - пожала она плечами. - От Гипы нет вестей?

- Тишина, - вздохнул я. - Говорят, осела где-то в Новосибирске.

- Вероломная сучка, - процедила Астма.

Мы помолчали, я отлил ей из своего фужера, но она вновь оголила дно.

- Нужно ехать, - сказала она потом.

- Куда?

- Я должна быть в другом месте, - ответила она. - Заехала, чтобы поздороваться. Пока, наверное... Приходи в гости, в выходные я всегда дома. Приходи с женой, - она усмехнулась сама себе и растворилась в толпе. Я проводил взглядом волны от её движения среди людей. Лица последних становились все более красными, в углу заведения уже кто-то спал в своей тарелке, выпростав вперед галстук. Начались танцы, где более других суетился Куроедов. В массовке шнырял глаз, пытаясь проследить свою возлюбленную, что набирая градус, становилась все более неуловима, и ловко пряталась от него в человеческом лабиринте.

Неожиданно мне в голову пришла шальная идея.

Ослепленный ею, я вырвал из кармана сотовый и скоро набрал свой домашний номер:

- Алло, - мягко донеслось из обители тишины и спокойствия.

- Дорогая, - перекрикивая шум, сказал я. - Я хочу, чтобы ты приехала.

- Куда? - испуганно спросила Катя, слыша громовые раскаты всеобщего веселья.

- Бар «Кораблик», - сказал я. - Я жду тут тебя, тут много старых и новых друзей. Ты должна быть неотразима.

- Мне нужно пару часов, - неуверенно заикнулась Катя.

- Час, любимая, - уверенно утвердил я. - Постарайся уложиться в час.

Я отключился, и первый раз за весь вечер сделал солидный глоток. Вторым я убил остатки жидкости на дне посудины, и срочно собрался налить ещё. Так мной была поставлена цель скоро набрать кондицию, дабы с легкостью перемолоть несомненно взрывной приезд моей суженой. С данной задачей я с блеском справился, и вскоре уже был заметно хорош. В углу моего рта появилась сигарета, и краем глаза я уже серьезно поглядывал в сторону танцующих, где отчетливо проступало нескладное тело Куроедова. Еще я поглядывал за окошко, выцеживая из под пресса серого неба и серого асфальта, между которыми медленно крепились в пробке печальные автомобили, их желтого собрата с шашечками. Уже несколько раз я срывался по ложной тревоге, как вдруг на обычной «Ниве», одетая в глухой узкий и блестящий брючный костюмчик, при тонкой сигарете, при мудреной прическе появилась она. Роскошная и вооруженная сумочкой в виде крокодила, с красными глазами и огромной белозубой пастью.

Я встретил её на улице.

- Привет, - пьяно улыбнулся я ей, отпуская шлейфы горячего пара. - Ты выглядишь божественно.

- Спасибо, - словно бы равнодушно, но сквозь довольную гримасу отозвалась Катя. - Гуляем?

- Подожди, - остановил я её. - Не все так просто, - объяснить то, что предстояло оказалось гораздо труднее на практике, нежели это виделось в теории.

- В чем сложность? - не поняла она.

- Там тебя, скорее всего, примут за Гипу, - вставив паузу, сказал я, и по коже моей забегали мурашки.

- Что? - глаза её резко сузились, и мне даже стало страшно.

- Тебе не нужно отнекиваться, - поспешил я. - Выдай себя за неё.

- Ты... Зачем?!

- Тут собрались все старые друзья, - пояснил я. - Не хватает лишь её. Это будет шутка. Розыгрыш, о котором будем знать только я и только ты...

- Я не хочу, - покачала головой Катя.

- Попробуй. В душе ты всегда была авантюристка.

- Была ли?

- Была и есть, - я обнял её. - Это шутка в первую очередь над ней, - руки мои объяли её талию. - По человеческой почте это дойдет до неё в скором времени. Представляю, как она взбесится...

- А зачем ты хочешь взбесить её? - ревниво вопросила Катя.

- Маленькая месть в шуточной форме...

- И я должна осуществить её для тебя?

- Не должна, но это будет забавно, - взгляд мой излучал азарт, и понемногу, я чувствовал, она заражается им. - К тому не зря же ты сюда приехала, а?

- Я могу уехать, - скривила губы Катя. - Дело не в этом. Как мне нужно вести себя?

- Плохо, - ответил я. - Как можно хуже. Общаясь сразу со всеми одновременно, нужно много пить и курить, при этом умудряться стоять на ногах, давать кучу поводов для ревности, приближать то одного, то другого, потом резко удаляться от всех, интрижничать, устраивать мелкие склоки, громко хохотать, развязано танцевать, вредничать, находить толпы слуг, готовых бегать за твоими коктейлями, сигаретками, пирожными, одним словом, безобразничать. Сможешь?

- Смогу, - кивнула Катя. - Тебе не будет больно?

- Не перегибай палку, - предупредил я, старательно вплетая в слова угрозу. - А то будет больно не только мне.

- Хорошо, - кивнула она мне и вдруг оказалась у меня за спиной. Я оторопело обернулся и увидел лишь её изящную спинку, пропадающую в широких дверях. Сигарета выпала из моих пальцев, ноги же понесли в багровые от пьянства и синеватые от дымных клубов стены. Катя тонко вписалась в происходящее вокруг, её серебристый костюмчик замерцал в тусклом свете. Она тут же вынула откуда-то длинноногий фужер, с небольшим красным шариком на дне. Рука её взлетела к губам, и алкогольный пузырь ловко перекатился к ней в рот.

Краем глаза я зацепил Жажду, что раскрыв рот, смотрела в сторону Кати. Казалось, хмель слетела с неё, потому что она больше уже не веселилась. Рядом ошивался глаз, отчаянно пытаясь привлечь её внимание.

Я тронулся в сторону мерцания и вскоре догнал свою жену:

- Высокая блондинка с широким ртом и в черном платье, - шепнул я ей в ухо, - твоя подруга Жажда. Ты не видела её лет шесть, и дружба ваша заключается в коротком фальшивом диалоге о делах, о личной жизни, после чего обычно начиналась битва за звание королевы вечеринки. Короче, на кого смотрит большее количество мужчины, та и победила. Правила дурацкие, но иначе ты не Гипа... Вон тот, что сейчас стремглав помчится в твою сторону, старик-Куроедов, всеобщий приятель, вечный балагур и гуляка. Он сейчас мертвецки пьян, поэтому просто называй его по имени - Саша, и все будет нормально. На него время не трать, вы слишком хорошо друг друга знаете...

- Гипочка! - вдруг оттеснила меня Жажда. - Красавица моя! - они звучно и громко поцеловались, расхохотались, и вдруг я понял, что Катя исчезла, осталась вечная сучка Гипоксия. Она шаловливо стрельнула в мою сторону свои мелким, но симпатичным оком, губы её незаметно торпедировали меня воздушным поцелуем, а неправдоподобно длинные ножки понесли её и старую подругу в сторону бара. Жажда что-то активно нашептывала ей на ухо, они смеялись дуэтом, при том негромко, словно, уже выбрав объект насмешек и проказ. Я посмотрел на мужчин, многие из них, даже кто был при паре, незаметно заострили взгляд. У бара их нагнал пьяный и эксцентричный Куроедов. Физиономия его была мокра от танцев, он громко плодил витиеватые фразы, по-дружески клал свои цепкие ручонки на ладные талии и острые плечи. Справа притулился малосимпатичный чей-то товарищ, которого я видел в первый раз, но который был раздражающе прыток, так что уже успел эмоционально пообщаться с глазом, после чего силился не приближаться к Жажде.

Гипа что-то радостно сказала. Шум и музыка украли эти фразы, но Куроедов весело захохотал, захохотал и малосимпатичный тип, обнажив белые зубы и заказав всем участвующим в диалоге выпивку. К компании присоединились ещё тройка молодцев, видимо, Гипиных знакомых. Они возбужденно окружили её, басистый смех шрапнелью долетел до моих ушей, что вместе с глазами пристально свежевали один лишь небольшой кусок этого помещения. Тот, где смеялась она. Та, что сейчас совсем не напоминала мне ту женщину, с которой я жил уже массу времени. Я взмок, так как глядя туда, поминутно встречался с ядовитым взглядом Гипоксии, одновременно нежным и злым.

«Это она», - пронзила меня страшная уверенность.

Я закурил.

Гипа заметила это и помахала мне рукой. Её взгляд, все больше мутнеющий под воздействием оперативного потребления, скакал повсюду. Она горячо участвовала в диалоге, умное личико её метало взгляд с одного лица на другое. Каждый, кого задевал он, чувствовал и невольно старался удержать его, но задача сия была не простой. Уже через миг приходилось констатировать, что в рамках этого блуда ты не единственный участник. Я был исключением. В мою сторону она моргала чаще, иногда самолично задерживаясь в этой области, иногда делая длительные паузы, после которых опять же сигнализировала к моему вниманию. Я аналогично отвечал деланным равнодушием.

Мне заметилось напряженное лицо Жажды. Я выследил взглядом присутствие за её плечиком глаза, который старательно и эмоционально рассказывал Гипе нечто волнительное, при том действо происходило так, что оба они вдруг оказались за спиной у Жажды, спиной к ней. Ее же пытался гипнотизировать малосимпатичный, и был воспринят ею с нарочито повышенным вниманием и ответом на его речи был звонкий смешок. Задерживаться там она не стала, дабы глаз не чувствовал её своими затылочными рецепторами. Женщина осуществила марш бросок вперед, в гущу событий и извивающихся в рамках танца влажных тел, предварительно оставив малосимпатичного получать её выпивку от бармена.

Игра началась.

Кошки отмерили свою территорию, примерно она поделилась пополам. Каждая из них допустила между друг другом значительное расстояние, дабы в сиянии одной не было подмешано зловредных лучиков другой, и не могло быть ошибки в том, влево или вправо превалируют мужские подбородки.

Гипа разошлась. Она нежно отфутболила себе за спину глаза, рука её, волоча вслед за телом высокий фужер с алкогольным шариком, слегка задела им танцующую пару, некстати одетую в белую рубашку и белое платье. Секунда и на облачной ткани расцвел кровавый узор.

- Извините, извините, - притворно запричитала Гипоксия, имитируя сокрушение и милое неудовольствие собой. На что тут же получила сердечное мужское отпущение грехов, которое называется благородством, когда мужчина не в силах обижаться на красивую женщину, и готов простить ей более существенные прегрешения. Спутница его, миниатюрная шатенка явно осталась в возмущении, единственная заметив презрительный огонек в глазах интриганки.

Гипа не стала задерживаться, её длинные красивые ножки уже курсировали в противоположном конце зала. Она дирижировала себе в такт сигаретой. Пьяная головка её с легкостью расставалась с теми мыслями, что скопом забредали туда, воплощая их в слова, громкие, наглые, сопряженные с таким же смехом. Так она разбила своим аккуратным телом буйную массовку, жаждущую слиться с ритмами мелодий, где вдруг захватила первенство, оттеснив из центра прочих женщин. Закружилась в танце, где сосредоточились безупречное чувство последнего и музыки, плюс толика бесстыдства. В противоположном конце зала, сопрягая аналогичные ингредиенты, будучи по-своему так же замечательной, вилась в людском центре Жажда, организовывая вокруг себя второй танцевальный круг. Развязанный смешок её долетал до меня, иногда воруя мое внимание, что, как не веселилась Гипоксия, тем не менее, не укрылось от неё, заставив нас встретиться взглядами. В одном из них горело спокойствие, плюс чуть азарта, в другом же вдруг воспылал лютый гнев, и мне пришлось ещё раз убедиться, что от супруги моей тут мало, что осталось. Некстати подсуетился малоприятный субъект, возомнивший себя богом ритма.

Некстати в общее буйство и электронный спазм, от которого ходил ходуном пол, и покрывались потом человеческие чресла, вплелась совершенно противоположная мелодия. Нежная, зародившаяся, словно, вдалеке и постепенно овладевшая умами, которые вдруг удесятерили свою активность, и завертелись скопища голов и захрустели массы шей в поисках подходящего партнера. Столкнулись мужские лбы, кто-то успел, кто-то нет, но Гипа вдруг закружилась с тем самым типом, и, вторя ей, в другом конце зала занялась непозволительным Жажда. В поле моего зрения попал так же глаз, страшный в своей свирепости, которая пока лишь воплощалась во вздувшейся вене на лбу, да в судорожно формировавшихся кулаках. Он массировал взглядом затылок своей возлюбленной, что всеми средствами пыталась не повернуться к нему лицом. Он же, равномерно деля свое бешеное внимание между ней и одним из бойких молодчиков, которые здоровались с Гипой, заливая все происходящее тройными дозами алкоголя, похоже, готовился к неадекватности и прямо источал жалящие потоки электричества. 

Я не стал стоять, уже через минуту одна моя рука обвила стан незнакомой женщины, с большой родинкой на щеке и большим хмелем в глазах. Правая же осторожно взяла её за голову и очень нежно уложила на мое уютное плечо, где бедняжка вдруг обмякла и поделила своё горячее дыхание между моим ухом и шеей. Я задал ей незначительный вопрос, что-то вроде вопроса об имени. Она принялась томно отвечать, не отрываясь от плеча, начав официально и постепенно уклоняясь на уменьшительно-ласкательные. Посему ответ был долог, а со стороны это все смотрелось словно она что-то страстно нашептывает мне в ухо, при том мое же поведение отличалось терпимостью. Мы описали неровный круг, и на глаза мне попалась Гипа. Она тоже о чем-то говорила с малоприятным субъектом, при том неотрывно смотрела куда-то в сторону, иногда лишь позволяя своим бровям коротко моргнуть на распалявшегося кавалера. Моя спутница, учуяв замедление, сама принялась рисовать очередной круг. Уста её при этом продолжали говорить, она рассказывала, каким образом оказалась здесь, но попроси она меня повторить, и ни слова воспроизвести бы я не сумел. Причиной тому было то, что прислонив своё ухо к её вкусно пахнущей голове, я уныло дожидался, когда топтание на месте закончится и вновь смогу сосредоточиться на Гипе. Так же приходилось стараться, чтобы они обе не заметили этого.

Я силился проследить, куда это она смотрит. В той области сквозь синюю дымовую занавесь проглядывал бар, подле него вертелись тройка-другая разнокалиберных однополчан (одного со мной пола). Именно они вдруг вызвали мою ураганную нервозность, так как я прекрасно осознавал, что тот кто в данный момент рядом с Гипой, никто иной, как приманка, на которую по сути - должна клюнуть более крупная дичь. Видимо я надавил на маленькую головку партнерши, так как вдруг она усилием отнялась от пиджачного плеча, ловя в прицел мои шустрые глаза. Накрашенный рот её широко открылся, говоря:

- Вы делаете мне больно, - после чего, вглядываясь мне в зрачки, она поддалась на иголку, что воткнул ей в мягкое место пан хмель, и неожиданно укусила меня за губу, больно и отчего-то неприятно.

- Вы тоже, - сказал я, швыряя её в стремительный следующий круг, дабы не быть спиной в нужную сторону. Гипа все так же смотрела туда, демонстрируя малоприятному субъекту свое маленькое ухо, куда он терпеливо вваливал новые веса разнообразной информации. Уголок её рта слегка улыбался ему, играя роль стимула, но как не напрягался молодчик быть красноречивым, око её почти все время мылилось перпендикулярно ему - вправо. 

Это злило не только его. Я аналогично не мог понять, что все это значит. Среди пивных и кривоногих фигурок подле бара никак не вычленялась какая-либо съедобная кандидатура. Я совсем позабыл о своей партнерше, что так же, похоже, махнула на меня рукой и уже спала на моем плече.

Вдруг неожиданно я понял, поведя взглядом чуть дальше.

Вскользь и мимо однополчан, за барную стойку, за тщедушное, но длинное тело бармена, я заглянул именно туда, куда так пристально вглядывалась злая малютка Гипоксия. Прямо за барменом, наполовину загороженное лепниной из разночинных бутылок, подсвеченное тройкой неоновых лампочек, обвитое искусственными растениями, наличествовало большое и длинное зеркало. Слегка затемнённое, отчего сразу не различимое, но и по размеру и по типу более чем достаточное для незаметного наблюдения за тем интересным, что, возможно, происходит за спиной твоей. Гипа смотрела именно туда, а значит, это была не Гипа.

Нежная мелодия оборвалась неожиданно для многих. Я выпустил из рук женщину с родинкой, она, просыпаясь, вильнула куда-то в массы. Я отвернулся от Кати, не видя смысла продолжать наблюдение, тем более опять зачинался электронный спазм, и по телу её забегали молнии. Ноги понесли меня вперёд, туда где предположительно был разбит лагерь малоприятного субъекта. Последний являлся, как я сообразил, результатом смешения двух разных компаний. Вскоре он объявился там, преувеличенно лихо сыпля прибаутками на розовые замечания его друзей и подруг. Я закурил и подобрался к ним.

- Привет, - дружелюбно поздоровался я с незнакомыми мордами.

- Будь здоров, - сказали в мою сторону.

- На пару слов, - мягко потянул я за собой малоприятного субъекта, отмечая вблизи, что он выразительно коренаст и мускулист.

Субъект молодцевато поспешил за мной. Мы отошли чуть, встали подальше от музыки, и я сказал:

- Меня попросила поговорить с вами одна дама, - физиономия его внимательно всматривалась в мою игру и по тому, как расслабилось его лицо, я понял, что она безупречна. - Вы помните её. Вы стояли вместе у бара, говорили, затем она ушла танцевать, и вы потерялись. Блондинка в черном платье, красивый рот, высокий лоб...

- Помню, - раздражился от деталей малоприятный, жадно хватая ушами поступающую информацию.

- Вы понравились ей, - выдал я. - Она попросила меня поговорить с вами. Первое, что её интересует, так это сможете ли вы встретится как-нибудь на неделе, вместе отужинать. Она так же спросила ваше имя...

- Так с ней же мужик вроде... - пузырил лоб сложная личность.

- Телохранитель, - пояснил я. - Муж у неё богатый банкир, знает, что за девочкой его нужен глаз да глаз, вот и приставил к ней этого шкафчика, - я посмотрел в сторону заботливо опекающего Жажду глаза. - Но он хороший человек. Дашь ему тысячу рублей, - доверительно перешёл я на «ты», - и он будет смотреть в другую сторону.

- Тысячу? - возбужденно переспросил малоприятный.

- Где-то так, - неопределённо помахал я рукой. - Около того...

- Меня зовут Игорь, - сказал этот тип. - Скажи ей, что...

- Я тут подумал, - перебил я его, - лучше тебе будет подойти самому. Женщины любят смелых мужчин. А парламентеры уже не в моде... Тем более, что она дала тебе первый знак...

- Как имя её? - постепенно забывая обо мне и концентрируясь на Жажде, выдохнул Игорь.

- Евгения, - бросил я уже вслед ему.

Дальнейшее было весьма презабавно. Игорь решительно направился в сторону мертвецки пьяной Жажды, что опять бросила в гордом одиночестве своего ревнивого ухажера, семенившего неподалеку. Неровно перебирая ногами, женщина выбралась в центр зала, где Катиными стараниями был образован один большой общий круг. Электронный спазм заставлял тела танцующих содрогаться в конвульсиях, в центре живого круга вились несколько точеных фигурок, в числе которых была моя супруга и её старая соперница. Танцы их были нетрезвы аналогично им, а потому выглядело это все очень волнительно. Добавить этой волнительности, видимо, и вознамерился малоприятный Игорь, когда акробатом прыгнул в самый центр общего движения. Он подплыл со стороны прелестной спинки Жажды и, прильнув к ней, взорвался в бешеном интимном танце, на который, пьяная и ничего не соображающая женщина, ответила если не яростно, то, по крайней мере, активно. Подобного глаз выдержать не мог, иначе перестал бы считать себя мужчиной. Непоколебимый собственник он вдруг преисполнился жгучей ярости, и кулаки его вновь сформировались. Он пулей вылетел в танцевальный зал и, остановившись лишь перед крепким тылом врага, постучал могучей рукой того по лопатке. Малоприятный Игорь не хотя развернулся, лицо его сочилось раздражением. Он прервал свои извивания и, ритмично подрагивая телом, с понимающим видом полез в карман. Глаз напрягся, чуть отступив в сторону. Однако враг достал всего лишь толстый коричневый бумажник, ловко выловил из его хранилищ несколько цветных купюр и, пренебрежительно смяв их в руке, сунул оные в утяжеленную огромным перстом руку Жаждиного кавалера. После чего отвернулся и почти вновь преступил к интимной зарядке, как точно ему в голову, растеряв презренные бумажки, вонзился крупный кулак ревнивца. Удар был настолько силен, что неприятного Игоря швырнуло вперёд, и он едва не кувыркнулся через голову. Вместе с ним  рухнула Жажда, больше от пьянства, нежели от внешних воздействий, что, гневная, мячом отпружинила от пола и, вскочив, хотела было обрушить на чью-то несчастную голову пару остреньких мнений. Но замерла, напуганная происходящим.

Глаза смогли успокоить только с милицией, она же разогнала и вечеринку.

7.

В самолете было душно, хотя за бортом явно было холодно. Иллюминатор по краям покрылся тонким узором. Я давно не летал, но в отличии от бледного Куроедова выглядел сносно. Мы ждали, когда аппарат разгонят, и он взмоет к небесам, с тем многотонная птица молчала уже почти час. Мы принялись за вино, которое планировали удалить в полете.

- Поганая пора, - оторвался мой похмельный друг от окошка и поежился.

- Сюда бы чуть-чуть того, что там, - сказал я, - а туда того, что тут, и мы познали бы внешность гармонии. 

Куроедов непонимающе посмотрел на меня, затем на стюардессу, что в узкой блузе и юбке парила мимо. Вздох расшевелил его грудь, он проводил её взглядом, полным печали и положительной констатации, затем повернулся опять ко мне:

- Так говоришь, зачем тебе в Томск?

- Дела, - улыбаясь, ответил я. - И старые друзья...

- Может быть, старые друзья, - хитро осклабился Куроедов, - и дела?

- Сюда бы чуть-чуть того, что там, - сказал я, - а туда того, что тут, и мы познали бы внешность гармонии.

- Понятно, - Куроедов откинулся на спину и взвел глаза к потолку, невысокому и округлому.

Самолет наконец-то взревел.

Я допил вино, пока Куроедов предавался медитации, плавно перетекшей в сон. Никакой определённой цели в Томске у меня не было, просто мне осточертела Москва, просто Катя оказалась не Гипа, просто я очень соскучился по последней и безумно хотел её видеть. При том отчетливо осознавал, что кроме энтузиазма в моем поступке нет ничего, не говоря уже о здравом смысле.

Зашумел репродуктор, вываливая в салон стандартные фразы. Экипаж пожелал нам удачи и мужества, после чего воцарилась тишина. Самолет покачнулся, куда-то поехал и ехал так долго, что я постепенно качнулся в объятия дремы. Как в театре отъехала в сторону ярко-красная шторка, и в проходе появилась стюардесса, взволновавшая Куроедова. Она, напряженно улыбаясь, продекламировала правила поведения на борту, по-матерински благословила пассажиров мягким взглядом, пущенным вскользь. Потом задержалась на моей увлеченной ею физиономии, отвернулась и пропала за шторкой. Не знаю, что на меня нашло, но уже через секунду я был там, так быстро, что не заметил сам, не говоря уже о ней. Женщина шла вперед по коридору второго класса, и тугие от форменной юбки бока небрежно задевали крайних пассажиров. 

В меня вселился бес. Я увидел свои руки, легко, но цепко легшие на эти самые форменные бока, пальцы мои побежали для начала вверх, потом друг к другу. Стюардесса вдруг оказалась лицом ко мне, ее огненные губы маячили перед моими, но попасть в них своим ртом у меня не получалось. Помучавшись в попытках, я вдруг резко отстранился. За уютной спинкой женщины происходило какое-то странное движение. Подломив колено, я направил глаза в сторону этой активности и, к удивлению своему, увидел с той стороны Куроедова, который осуществлял аналогичные моим манипуляции. В его сторону так же смотрел пунцовый рот, который безучастно улыбался и мне. Рты оказались и по бокам, с пассажирских сидений слева и права на меня воззрились малоприятный Игорь и еще кто-то из прошлого. Тесня меня, отстраненного, вперед силился залезть ещё кто-то знакомый, имя которого я, к сожалению, не помнил. Стюардесса вдруг размылась в формах. Небольшой, чуть квадратный рот её престранно растянулся, расширились глаза, разъехался нос, обнажив продолговатые ноздри. Я видел подобные статуэтки, когда во все стороны, а их гораздо больше четырех, смотрит злобное лицо и во все стороны тянутся руки. Эта ужасная повторяемость двигалась по кругу и, в силу такой идентичности, конца этому кругу было не видать, потому в довершение сильно закружилась моя голова. На том метаморфозы, происходящие с многоликой женщиной, не закончились. Лица её принялись вращаться, с ними руки, с ними вся она. Скорость этого вращения поминутно нарастала, и вскоре человека там уже разобрать было трудно. Более это походило на ураган, который вдруг с нечеловеческой силой затянул в себя Куроедова, сорвало с места малоприятного Игоря и через тройной тулуп он растворился там же. Ещё несколько секунд и не стало человека из прошлого, пока мимо меня стремительно летел тот самый кто-то, имя которого я не помнил. Лишь только один я по-прежнему стоял, хотя кончики моих туфель заметно придвинулись в сторону стюардессы. Не смотря на то, что я старательно перебирал ногами назад, легкое скольжение к цели все-таки присутствовало. Одежду мою плотно прижало к телу, короткие волосы развивались. Я инстинктивно пятился, когда мимо пролетел и пропал внутри этого человеческого водоворота ещё некто, в пиджаке и галстуке, что, пролетая, поддал мне в спину своим пивным телом. В этот последний момент, проявив нестандартную для себя ловкость, я крепко ухватился сильными пальцами за мимо несущуюся руку. Подошвы мои отклеились от пола, меня закружило с невообразимой скоростью, и, летя таким образом, я вдруг вновь перестал видеть многоликий ураган и вновь сумел различить женщину. Она словно и не шевелилась, при том, что я носился по кругу словно заведенный.

Так продолжалось несколько минут. Странно, но меня даже не затошнило, хотя все окружение превратилось в мазки краски. Что-то снизу начало отвлекать меня вскоре, и там, к своему изумлению, я обнаружил стоящие на полу собственные ноги. Эта деталь перевернула мое воззрение, я присмотрелся получше и понял, что летаю не я. Более того, не держусь за руку, а держу её, когда вокруг меня, по оси, с космической скоростью вращается Гипа.

Или так мне показалось.

То, что это сон я понял как раз в этот момент, когда мое плечо задела вначале холодная сталь, то был высокий столик-тележка, а затем теплое форменное бедро:

- Кушать не хотите?

Я продрал глаза:

- Что?

- Курица или рыба, - ласково улыбаясь, как солнце по утру, проворковала стюардесса.

- Курица, - сказал я.

- А ваш друг? - спросила она вновь, слепя меня своим квадратным ртом.

- Ему рыбу, - поглядел я на спящего Куроедова, что не смотря на возраст и живот смахивал на дитя. 

Женщина кивнула и под моим прицельным взглядом разгрузила на наши символические столики прямоугольные порции, закованные в запотевший целлофан. Мимолетом она поправила прическу, покуда я приставал к ней с вопросом:

- А есть у вас тут минуты отдыха? - я старался быть, как можно менее навящивым. - Вас отпускают, к примеру, покурить или выпить чаю?

- В самолете не курят, - вежливо ответила женщина и покатила дальше свою тележку, скрип от которой остался со мной ещё на полчаса. Чай, наверное, она не любила тоже.

Я поел, принял из её теплых рук горячий чай, затем уснул опять.

Сны на том закончились.

- Томск! - проорал мне в ухо помятый Куроедов.

Прореагировал я лишь на третий вопль. Мимика моя зашевелилась, и мой ветреный товарищ всучил мне стаканчик с вином:

- У нас пятнадцать минут до посадки, - указал пальцем он в иллюминатор.

Мы выпили, и жизнь запульсировала.

- Куда? - спросил Куроедов, когда мы, щурясь от солнца, полупьяные, выползли на трап. Самолеты были едва различимы на фоне искристого снега.

Я пожал плечами, натягивая на голову кожаную ушанку с подкладом, похожую на танкистский шлем.

- Значит, ко мне, - весело определился мой друг. - Сообразим банкет.

Ещё три дня прошли в праздничном ажиотаже. Куроедов устраивал вечеринки, таскал меня по гостям. Утро его начиналось с телефона, когда, примерно, два-три десятка знакомых слышали в трубку его энергичный голос, полный планов и предвкушений. Сотовый его поминутно звонил, Куроедов летел из одного конца в другой. Менялись квартиры, заведения, а содержание оставалось прежним, несколько раз мы пытались вызвонить Гипоксию, но сотовый её вторил домашнему номеру, а именно - молчал.

- А я тебя видел, - заявил некий пьяненький субъект на одной из явочных квартир, нацелившись в меня пальцем и с трудом контролируя собственные ноги.

- Неужели? - усмехнулся я, до толе в Томске не бывавший.

- Видел, - убежденно повторил субъект. - Тебя зовут Олег, так ведь?

- Нет, - ограничился я.

- Или не Олег? - призадумался товарищ. - Ты был с Гипой...

- С Гипой? - широко распахнул я глаза. - Я знаю Гипу...

- Вот с ней-то я тебя и видел, - обрадовано констатировал человек. - Как лыжи?

- Какие лыжи? - не понял я.

- Ты ведь что-то там с лыжами...

- Нет, это не я, - посуровел я. - Это другой с лыжами...

- Разве? - наморщил лоб субъект. - А я думал ты.

- Неправильно думал, - нервно бросил я и поспешил отделиться от него.

Вот тогда-то меня и достало все. Я с неодобрением посмотрел на того же Куроедова, ритмично вращающего туловом под стать музыке, на все это незнакомое ползающее окружение. На табачный дым, запекшийся под потолком, и тонкие потоки повсеместно его пополняющие, на мириады кружек, полупустых, пустых и полных. На оставшегося позади моего странного вроде бы знакомого, что накренился на стол и пребывал в состоянии между сном и бодрствованием. Из кармана я извлек клочок  бумаги, половинку чьей-то визитки, на обратной стороне которой небрежно был перерисован из блокнота Куроедова нетрудный адрес, плюс нетрудный телефон. Плюс нежное редкое имя, которое я машинально произнес, и вкус его на губах породил во мне острое томление. Я спешно собрался и, незаметный, улизнул на улицу, где почти сразу же оказался в такси.

Уже там меня настиг звонок Куроедова, но различив его номер на определителе, я не стал брать трубку, так как не хотел длинных и нудных объяснений. Мне требовалось что-то придумать, а моё восторгом утомленное состояние не позволяло мне заниматься подобным.

Данный адрес оказался в другом конце города. Мы ехали достаточно долго, кругом лежал снег, и было очень скользко. Мылился вечер, тихо повизгивал магнитофон, громко постукивали клапана двигателя, и чарующая монотонность закончилась лишь подле самого дома, когда мы врезались в мирно спящую в сугробе «семерку».

- Нет! - в ярости на самого себя возопил тучный водитель, выбираясь из салона под соловьиные трели сигнализации и печальную картину разнузданного железа. Я выбрался тоже, во-первых, потому что уже почти приехал, а во-вторых, что далее ехать не представлялось возможным. Водитель наворачивал матерные круги вокруг мятых автомобилей, я же просто закурил. Где-то рядом хлопнула подъездная дверь, ругательно заскрипел снег, водитель приосанился, концентрируясь для диалога. Руки его так же занялись сигаретами, мы молча ждали, пуская извилистые сизые стрелы.

- И как же это надо так суметь?! - загремело ещё из темноты, после чего в неровный свет фар вступила худосочная фигура с тонкими ногами и обширным пуховиком. Непокрытой головой, где ютилась русая шевелюра, при родинке на щеке, при вздернутом носе. Парадоксально похожая на меня, отчего голова моя, спрятанная в глубокую ушанку и толстый шарф, зарылась туда ещё глубже.

- Скользко, - нервно и с вызовом ответил тучный водитель, держа сигаретку словно нож. Они принялись ругаться и спорить, сплетая в единый смысловой узел погоду, снег, лысую резину, узость местности, умение управляться с «железным конем», собственные личностные данные.

Я не участвовал. Докурив сигарету, вновь взялся за огрызок визитки, где синели размашистые данные. Моя двойник энергично размахивал руками, чуть ли не готовясь пустить их в ход, пока тучный водитель изо всех сил пытался развязаться с эфемерным понятием вины.

- Может, ещё зима виновата? - в ярости бранился второй «я». - Может мне к ней обратиться?

Я оставил их в жару спора. Мои тупоносые туфли, вяло разгребая снег, побрели в ту сторону, где не так давно, влекомая злой пружиной, хлопнула подъездная дверь. На небе уже материализовалась луна, покрапывал легкий снежок, в подъезде же было темно и сухо, а на верхних этажах кто-то заливисто хихикал. Меня привлекла полоска света на первом. Хрустя ореховой шелухой под ногами, я пошел на неё. Плохо прикрытая, надутая ватой дверь, с двумя глазками, с ручкой в виде загорелого льва, ждала меня в конце пути. Где-то в квартире гремели посудой, я постоял недолго возле порога, затем приоткрыл створку пошире и элегантно перенес ноги внутрь чужого жилища. Убранство было печально. Обои выцвели, развалившийся паркет тонко поскрипывал. Большое прямоугольное зеркало при довоенном трюмо гордилось веснушками, хотя косметика, в беспорядке громоздившаяся там же, не была дешевой и пестрела известными лейблами. Прямо на полу чернел старенький дисковый телефон. Сплющенные тапочки в количестве двух пар соседствовали с тряпкой, об которую, видимо, по замыслу дизайнера, требовалось вытирать ноги. Одежная вешалка, с короткой ондатровой шубкой, торшер. Коридор вел к закрытой двери, там же, похоже, имелся поворот направо, где угадывалась по посудному звону чья-то активность.

- Олег? - услышал я знакомый голос. - Что там?

Я замедлил шаг, чувствуя яростное сердцебиение. Руки мои ухватились за стены коридора, голову закружило. Внутренний черт вопил, чтобы я срочно ретировался назад, он убеждал, что сейчас может случиться непоправимое. Он взывал к рассудку, но последний явно лишился власти. Я содрал с головы ушанку, распустил шарф и под свадебный скрип осуществил поворот.

Гипа была наряжена в фиолетовый китайский халат, стянутый на талии тесьмой, босые ноги стояли прямо на полу. Она близоруко щурилась в мою сторону, а рядом кривился стол, и в окружении тарелок дымилась маленькая кастрюлька.

- Олег? - настороженно уточнила Гипа, хотя щуриться перестала. - Что за куртка?

- Это я, - негромко сказал я, подбираясь к ней и разглядывая её педикюр.

- Ты?! - в ужасе раскрыла глаза Гипа. - Ты с ума сошел... - на её лице было место и радости, и удивлению, и массе других показателей.

- Уже давно, - выдавил я. - Я по тебе соскучился.

- Как ты нашел?

- А ты, оказывается, умеешь готовить...

- Тебе нужно уйти...

- Я хочу украсть тебя отсюда, - ненадолго мы оказались не способны слушать другу друга. Каждому хотелось говорить, не важно что, лишь бы пелся голос. То было саднящее удовольствие общения.

- Сейчас придет Олег ...

- Он занят.

- Ты не слушаешь меня.

- Тебе не идет роль домохозяйки, - заметил я. - Ты нелепо смотришься в этом халате, на кухне, с поварешкой, - меня прошиб смех. - Образцовая жена, - Гипа улыбнулась. - Пошли отсюда...

- Нет... - неуверенно, а может, мне так показалось, ответила Гипоксия.

- Почему? Ты же любишь меня.

- С чего ты взял?

- Я видел его.

Гипа вспыхнула и не нашлась.

- Он идентичен мне...

- А может, это ты идентичен ему? - сквозь смущение улыбнулась она.

- Я первый, а значит основной, - не поверил я. - Представляю, как худо будет твоему пареньку, когда он увидит меня. Он поймет, что он всего лишь эхо, тень.

- А как плохо было твоей дамочке? - вспомнила Гипа. - Сраный эгоист. Ты понял это только сейчас. А должен был понять ещё тогда. Пошёл вон!

- Ты не хочешь этого...

- Неужели? А ты не думаешь, что при наложении эмоциональных воспоминаний, пронизанных чувственным элементом, спустя временной фактор, фактор расстояния и человеческий фактор, могло произойти невольное замещение одного образа другим. Когда копия начинает играть первостепенную роль, при отдаленном вялом ориентире на оригинал, в силу логической привязки последнего к прошлому, имеющему устойчиво черно-белый цвет. А настоящее, как известно, всегда цветное...

- Не правда, - не поверил я. - Твоё настоящее насыщено черно-белым фрагментом так, что этот цветной персонаж смотрится нелепо. Спустя секунду, настоящее это уже прошлое, а соответственно все имеющие место там персонажи должны окрашиваться в тот самый скучный цвет, включая его. А уж в том черно-белом мире ему и вовсе места нет.

- Почему?

- Потому что он существует только тогда, когда он имеет цвет, то есть только в данный момент, и ни на полсекунды не больше, - я смеялся. - Ровно через мгновение он уже становится мной, приобретая устойчиво черно-белый оттенок. Его как бы нет, вернее он есть ровно на миг. Потом он уже я, и не будь этого мига, ты бы уже давно распознала этот самообман. Но благодаря тому, что он есть, при том постоянно смещающийся вперед на определённую единицу времени, ты ещё пытаешься воспринимать его, как отдельную личность...

- Если смещается, - заметила Гипа. - Значит, имеет постоянное значение, а ты, соответственно, всего лишь настырное воспоминание...

- Настоящее возникая гораздо позже прошлого, тем не менее, имеет свой конец именно в прошлом, преобразуясь в него. А значит, если ты пережила какое-то приятное событие с ним, то почти сразу же оказывается, что ты пережила его со мной. Ведь оттуда до туда всего один-два шага. И так всегда, и так до бесконечности, до тех пор, пока я не стану для тебя одновременно и цветным, и черно-белым.

- Или он...

- Невозможно. Не может он, порожденный ассоциацией, сам ассоциировать то, из чего был слеплен...

- Ты хочешь запутать меня...

- Не его пьеса, не его роль, - пояснил я. - Он всего лишь дублер.

- Многие начинали и с меньшего, - жестоко заявила Гипоксия.

- Зачем, а? - схватил я её и прижал к стене. Мои стальные пальцы восторженно и больно пробежались по её худому телу, хрупко дышащему под странной материей. Я прижал свой лоб к её лбу, наши взгляды слились. Я поцеловал её, но она увела подбородок в сторону.

- Не знаю...

- Уйдем, что нам мешает?

- Я не знаю, - Гипу трясло. - Мне жалко его, он больной весь, я столько денег вложила в него... Астму обокрала. Я к нему привыкла.

- Ни к нему, - в ярости зашептал я ей в ухо, стиснув в руках её нежные плечи. - Ты вкладывала деньги в меня, потому что не могла позволить, чтобы я умер. Понимаешь? Или ослеп. Так же, как я отдал эти деньги Астме, так как не мог позволить, чтобы она заявила на тебя. Ты привыкла ко мне, а я привык к тебе. Он выживет... А я не выживу, хотя и не больной. Это и так продолжается уже много лет, я не могу позволить затянуться этому ещё настолько же, - я чувствовал, что ни какие силы не способны сейчас вырвать её из моих рук, легче мне было отпустить её бездыханную, нежели предоставить ей возможность остаться тут. - Чтобы тебе было легче думать, я убью его... Прямо сейчас, - внезапно отстранившись, я выдрал из пазов кухонный ящичек и нашел там нож. - Лишу жизни...

- Псих, - нежно бросила она мне в ухо, обездвиживая собой. - Вы встретимся завтра. Ровно в два я буду ждать тебя возле «Радуги». Знаешь, где это?

- Знаю, - напряженно сказал я. - Ты придешь?

- Приду... - она улыбнулась. - Ты будешь с Катериной или один?

- Один...

- Теперь иди... 

В подъезде зашумели. Я дернулся, с трудом оторвавшись от старой подруги. Ноги аккуратно понесли меня прочь, на повороте я ещё раз оглянулся, ловя серьезный Гипин взгляд, а далее был вновь полумрак, колючая снежная крошка при ясном лунном небе, прежние вопли из темноты. Только путь мой лежал уже в противоположную сторону, где я поймал другое такси и уехал до первой гостиницы.

А душа ликовала.

- Любимая, здравствуй, - сказал я.

- Здравствуй, любимый! - проворковала Гипоксия.

- Не говори ни слова, а срочно возьми ручку и запищи следующую информацию.

- Не говори ни слова, а в темпе бери билет на самолет и...

- Завтра в три дня мы встречаемся с тобой в центре, у памятника Пушкина.

- Завтра я буду ждать тебя в Москве, в центре, у Пушкина, в три дня.

- Я объясню все позже... - непререкаемым тоном бросил я и положил трубку в карман.

- Я объясню все позже... - с металлом в голосе отрезала Гипа и так же отключила телефон.

- Мы совершаем с тобой самый странный поступок в моей жизни, - признался я уже персонально ей.

 - У меня тоже такое впервые, - ответила она, изящно справляясь с крышечкой аппарата.

Это действие произошло в первой гостинице, до которой я доехал на следующий день. Там было ещё много разговоров, нежностей, межполового общения, пустых бутылок, полных пепельниц, но все возможное тут быть мы отрежем в силу безразличности для окончания.

8.

- Здесь неплохо кормят.

- Как я соскучилась по Москве. Ненавижу этот город, но меня всегда сюда тянет.

- Я думаю, мы покинем этот город в течение 24 часов и рванем куда-нибудь, где тепло.

- Я люблю тепло... И куда?

- Мы выберем.

- Только я выберу сама.

- Ткнешь пальцем.

- Смотри-ка...

- Он?

- Она?

Я увидел её сразу.

 Хмуро поймал в перекрестие невинные глазки. С сомнением окинул взглядом норковую шубку, острые носы сапожек, надменное личико, что как всегда было прелестно, затем увидел тонкую сигаретку, которая меня и убедила. Размеренным шагом я подошел, обращаясь в свою пачку, где, к сожалению, оказалось пусто. Она молча протянула мне свою, попыталась прикурить, но я отнял у нежных рук зажигалку и прикурился сам.

- Что за пуховик? - с улыбкой обратилась ко мне Гипа.

- В смысле? - не понял я.

- Ты ничего не хочешь объяснить мне?

- Я думал, это ты хочешь объяснить мне что-то...

- Я?

- Ты...

- И что же ты хочешь, чтобы я объяснила тебе, Роман?

- Роман?

Мы прильнули лбами к стеклу близь расположенного ресторанчика, позабыв о еде, позабыв о живой музыке, которая имела место быть. Все наше взаимное внимание было приковано к небольшой площадке подле памятника великому русскому поэту и писателю, возле которой сходились и расходились парочки, друзья, знакомые. Катя прибыла на десять минут раньше, следуя своей обычной пунктуальности, совершенно не уместной в случае Гипы. Мой двойник явился вовремя, что так же было мало похоже на меня. Они были одеты в разные одежды, которые до толе не встречались глазу их, потому они не сразу узнали друг друга, а недоверчиво пялились по сторонам, ища глазами знакомые куски материи. Потом мой двойник вдруг замер, ноги его зашевелились в сторону моей супруги. Он подошел к ней, она недоверчиво вглядывалась в него. Они обменялись парой-тройкой фраз, затем вдруг Катя отпрянула, лицо её изменилось до неузнаваемости, и в тот момент я отвернулся.

- Смотри, - ухватила меня за подбородок Гипоксия. - Я хочу, чтобы ты видел.

- Вероломно, - пробормотал я.

- Ничего подобного, - отвернулась она сама от окна и взялась за куриную ножку. - Мы поступили достаточно честно. Не просто трусливо сбежали, причинив лишь только боль, а оставили им самих себя. Тех, кого они любят. В конце концов, если он при любых раскладах это ты, а она при любых раскладах это я, тогда не имеет значения эдакая перестановка слагаемых. Ведь, если она это я, значит и я это она. Правильно?

- Правильно, - согласился я. - Статус-кво.

- Мы ведь не можем думать всю жизнь о других, - приподняла Гипа пальчик. - А значит, время подумать о себе. Нам ведь тоже было не легко, а теперь наступила гармония. Все встало на свои места, как в кубике-рубике. И вообще, если говорить о любви, то она может связывать лишь двух людей, значит, если она связывает нас, тогда все остальное, существовавшее, было ошибкой. А что не сделаешь во имя такой святой цели? Хотя с другой стороны, если я это она, а он это ты, значит то, что есть между нами будет и у них. Или нет?

- Наверное, нет.

- Знаешь, мы бы, наверное, забавно смотрелись вчетвером!

- Мда...

- Слушай, а может быть, если он это ты, а он не имеет для меня значения, значит, и ты не имеешь для меня значения?

- Он не имеет для тебя значения, потому что для тебя имею значение я. Если бы не было меня, тогда соответственно он бы имел значение для тебя.

- Нет, если бы не было тебя, он бы тем более не имел для меня никакого значения. Мне кажется, что ты имеешь значение для меня, потому что я впитала первой твою личность, а его стала, в связи с этим, ассоциацией.

- Хорошо, тогда чуть иначе: я имею для тебя значение в силу того, что ты познакомилась со мной первым.

- Тогда, если бы первым был он, я бы интересовалась им?

- Мне кажется, что, если бы ты узнала первым его, ты вообще заинтересовалась бы чем-нибудь другим.

- Значит, все-таки он это не ты...

- Он это не я...

- Получается, мы толкнули в объятия друг друга двух совершенно незнакомых людей?

- Получается так.

- Тебе их не жалко?

- Нет...

- Почему?

- Потому что они полагают, что он это я, а она это ты.

- А когда раскроется обман? Что тогда будет?

- Я устал жить ассоциативной жизнью, пусть теперь мучается кто-нибудь другой.

- А ты жесток.

- А ты пьяна.

- А ведь ты убедил меня уйти с тобой, потому что пояснил, что он это ты, а раз он это не ты, тогда получается, что я неверно поддалась на твои уговоры.

- Наверно, я обманул тебя.

- Ты воспользовался моей доверчивостью.

Этот диалог можно продолжать вечно. Их было несчетное множество подобных и не подобных диалогов. Было много ещё чего: интересных событий, разных стран, одежд, местностей, поцелуев, спорных поступков, ссор, скандалов, любви, отношений - целый букет жизненных составляющих. Все такое неодинаковое, имевшее значение в один миг, после чего все это сменялось другими мгновениями, что аккуратно складировались у нас за плечами. Которые однажды перестали бить в одном ключе, когда я проснулся на утро с тяжелой головной болью и обнаружил, что Гипоксии нет рядом. Она пропала, примерно, на год, чему я не опечалился, так как сожительство наше было остро и чревато, как всегда. Почти за полугодие его я успел даже притомиться, устав от нашей взаимной ревности, эксцентричности, игр, интриг и прочих прелестей, которыми пенилась наша общая жизнь и совместный досуг. Кропотливо, в другом месте, я принялся вновь клеить свое семейное счастье. Многого не хватало, не было огня, но с задачей я справился и вскоре в ус не дул, надеясь, на некоторое эмоциональное спокойствие, ожидая чувственного штиля, который был, но был краток. Потом вновь объявилась Гипа, неизвестно как меня разыскавшая, и счастье моё, с семейным оттенком, обрушилось, как карточный домик.

Трудно предсказать, что там случилось бы далее, если бы спустя ещё несколько месяцев пьяную Гипоксию не сбила машина. Она умерла быстро и без крови, и даже в морге была привычно прекрасна, не смотря на ледяную бледность и не живой взгляд. Я разлил все слезы, что были отложены во мне и предназначены на этот век. Печаль моя длилась около года, когда я пускался во все тяжкие и был навечно забыт всем бывшим своим окружением.

Спустя год я вернулся к былому очагу, но там все места уже были заняты. В моем кресле-качалке качалась чужая задница, с моей тарелки уплетали чужие зубы и чужая лысина отражалась в зеркальном потолке в спальной. Оттуда я канул ещё далее в прошлое, к людям, олицетворявшим «меня и её», но и там вдруг обнаружилась непоколебимая гармония и любовь, тесное сотрудничество и полное отсутствие воспоминаний на тему, где было бы место мне. Глядя на них издали, я глотал бы слезы, если б они остались, наблюдая, как ладно осуществилось то, что искали мы с Гипой и что нашли, специфическое, специально для нас, но которому выделено было слишком мало времени. Тогда много дум было передумано, в ином свете виделись и ассоциативная жизнь, и вопрос «он-я», и вопрос относительно самого себя, и значение разных людей в рамках существования моего. Прошлое истязало тем, что было, настоящее уныло зависало.

Потом я как-то заехал к Астме. Мы выпили, долго говорили, вспомнили Гипу, вспомнили ещё много чего другого. Я остался у неё на ночь, мы вместе отзавтракали утром, вместе поехали на культурную программу в город, затем мы вместе уехали из страны. С тех пор жизнь моя была такой, как у всех, и рассказывать о ней не имеет смысла...